Теперь не только к стенам Бастилии, но и к ближайшим зданиям приставлены лестницы, и люди проворно, точно муравьи, карабкаются по ним. Некоторые уже успели забраться на крышу соседней парфюмерной лавки, чтобы спрыгнуть оттуда в один из внутренних дворов тюрьмы и попробовать опустить подъемный мост.
Раздается окрик:
– Назад! Назад! Vite! [58]
Толпа, собравшаяся у Бастилии, пытается отхлынуть, но уже слишком поздно. Подъемный мост с оглушительным грохотом падает, придавив какого‑то человека.
Ополченцы подтаскивают к тюрьме пушки, и к каждой, давя друг на друга, бросаются десятки людей. По улицам разносится страшный свист, вихрь, сотрясающий воздух, как землетрясение.
Затем раздается мушкетный залп – так много выстрелов одновременно, что они звучат громче канонады. Бах, бах, бах! Я безотчетно закрываю голову, а Лара прижимает меня к себе.
Снизу сквозь канонаду, ружейные выстрелы и шум толпы до нас долетают остервенелые крики:
– Гвардейцы открыли огонь по приказу коменданта де Лоне!
Снова раздаются мушкетные выстрелы – на сей раз не с улиц, а из самой Бастилии.
– Этот ублюдок хочет нас расстрелять!
– Измена! – орет рыжеволосая. Она выкрикивает эти три слога во всю глотку, не жалея сил, и возникает ощущение, будто народ на улицах, ополченцы и очевидцы на миг замерли, пытаясь постичь истинный смысл этого слова. – Из-ме-на!
А затем этот вопль точно подстегивает людей, и они устремляются по подъемному мосту во внутренний двор тюрьмы, тогда как оставшиеся на улицах сообща подталкивают к крепостным стенам несколько осадных башен на колесах. Последние представляют собой повозки, доверху набитые соломой. К соломе подносят факелы, она с ужасающим воем вспыхивает и разгорается со скоростью лесного пожара. Кипы пылающей соломы образуют дымовую завесу, которая мешает гвардейцам обозревать улицы и позволяет ополченцам попасть в крепость, как и было задумано.
Однако этот прекрасный план срывается. Дыма слишком много, и он начинает заволакивать все вокруг, поднимаясь до такой же неприступной высоты, что и восемь тюремных башен.
– Боже милостивый, – шепчет Лара.
Я без раздумий выпускаю руку сестры и приближаюсь к краю крыши, поглощенная развитием событий. Вместе с удушающей пеленой темно-серого дыма по толпе распространяется кашель.
За полсекунды поднявшись наверх, дым скрывает нижнюю часть здания, на крыше которого мы находится, и стремится к нам. На мгновение это завораживает, словно взираешь на клубящееся облако непроницаемо серой пыли с небес.
Снова раздаются крики, и сквозь просветы в дыму я вижу, как толпа волочет к опущенному подъемному мосту самую большую пушку. Вижу поднесенный к казеннику факел, рыжую вспышку…
И только тогда осознаю, что больше не вижу рядом свою сестру. Сила пушечного выстрела сбивает меня с ног.
Удар напоминает землетрясение, и поверхность, на которой я стою, лишается прежней прочности. Она содрогается и гудит у меня под ногами, отдаваясь толчками в голове. От грохота огромной пушки череп будто раскалывается. Клубится дым, громыхают фургоны…
Я закрываю голову руками, желая лишь одного: чтобы этот звук, это сотрясение немедленно прекратилось. Но если мои руки обхватывают голову, значит я выпустила руку Софи. Где она? Всего несколько мгновений назад сестра была совсем рядом!
– Софи! – кричу я. – Со-фи!
У меня все внутри сжимается от ужаса: она вполне могла упасть с крыши. Я пробираюсь по черепице сквозь дым к тому месту, где видела ее в последний раз.
– Софи!
Я выставляю руки перед собой, судорожно хватаясь за воздух. Но сплошная завеса дыма ослепляет и душит меня. Я кашляю, зажав нос фартуком.
– Со-фи!..
Я обо что‑то спотыкаюсь, сажусь на корточки и наконец вижу ее. Сквозь мутную серую пелену показывается голова моей сестры.
– Софи! Хвала небесам!
Я помогаю ей подняться, и когда мы распрямляемся, вдалеке раздается ропот: вначале едва слышные, слова делаются все громче, перекрывая остальной шум. Дым постепенно рассеивается, за ним урывками проступают очертания Бастилии. Над крепостными стенами развевается белоснежный флаг.
– Комендант сдался! – кричит кто‑то.
– Но это значит, что мы… – начинает сестра: она явно хочет сказать «победили», но осекается на полуслове.
Из тюремного двора выходят люди, и плотная масса тел ползет по подъемному мосту.
– Боже мой, они кого‑то несут! – восклицаю я.
– Это комендант! Они схватили де Лоне! – в неистовом восторге вопит наша рыжеволосая соседка. Она улыбается, захваченная происходящим, лицо у нее краснеет до самых кончиков ушей, приобретая тот же цвет, что и ее шевелюра.
– Пожалуйста… просто позвольте мне умереть!
Эти страшные пять слов звучат как мольба и одновременно – как первобытный вопль; людская толпа на улице внезапно расступается, точно отшатываясь из опасения заразиться. Я понимаю, что рыжеволосая права: они схватили коменданта Бастилии.
