Я смотрю туда, куда она указывает, но ничего не вижу. Сонмы людей, тысячи человек запруживают все переулки и проезжие улицы, которые можно охватить взглядом.
Стоящий рядом со мной старик вдруг вскидывает кулак и машет им.
– Тутошние богатеи едят получше нашего! – восклицает он, ударяя себя кулаком по ладони другой руки и изрыгая ругательства.
Мне удается проследить, куда направлен его взгляд, и, несмотря на окружающую неразбериху, наконец вижу ее – вздымающуюся в небо восьмибашенную Бастилию, неприступную, как скалистый утес.
Наконец‑то она предстает перед нами, это четырехсотлетнее сооружение, символ народного угнетения, ненасытности королей и жадности их хищных, раболепных приспешников. Даже в этом гвалте я мысленно слышу слова де Контуа, точно он совсем рядом: «Тюрьмы вроде Бастилии переполнены теми, кто не в состоянии платить по счетам». Сердце мое выбивает в груди барабанную дробь. Справедливости!
– Идем! – восклицает Бернадетта, цепляясь одной рукой за кафтан впередистоящего мужчины, а другой за рукав Сид. – Так нас не разделят, толпа здесь плотнее.
Сид берет под руку меня, а я Лару, и вместе мы постепенно продвигаемся к одному из высоких зданий напротив тюремных стен. Дойдя до его дверей, Бернадетта останавливается, чтобы поприветствовать какую‑то женщину лет тридцати в ошеломляющем одеянии. Да и вся ее наружность в целом поражает воображение. Вместо аккуратно убранных под чепец волос на голове у незнакомки яркая фетровая шляпа. Ее блестящие рыжие волосы распущены и ниспадают почти до бедер, обтянутых узкими полосатыми мужскими штанами. Внезапно сообразив, что пялиться неприлично, я отвожу взгляд от ее ног и замечаю у нее на куртке зеленую кокарду. Я оглядываюсь по сторонам и вижу, что такие же кокарды из зеленых листьев, льняных ленточек и нескольких блестящих перышек есть и у других.
– Смотрю, вы тоже носите цвет свободы и надежды, – говорит мне рыжеволосая незнакомка.
Я дотрагиваюсь рукой до бархатной ленты у себя на шее. Ярко-зеленой, как перья лука-резанца.
Женщина жестом приглашает нас войти внутрь, мы входим и по нескольким лестницам гуськом добираемся до чердака. Все начинают вылезать через слуховое окно на крышу.
– Осторожно, Софи! – предупреждает Лара, когда я собираюсь сделать то же самое.
Я высовываюсь наружу. Бернадетта и Сид уже поднялись по черепице к коньку и теперь рассаживаются там, будто на галерке в театре.
– Все хорошо, – заверяю я сестру. – Пойдем.
Мы протискиваемся сквозь чердачное окно и взбираемся по скату крыши, как горные козы. Мы не может оторвать взгляд от своих ног и не останавливаемся, чтобы обозреть окрестности, пока не присоединяемся к остальным. И тогда от расстилающейся перед нами панорамы захватывает дух.
Нам видна каждая крыша в каждом квартале и огромная серая гладь Сены. Над городом витают клубы сажи – всё, что осталось от сгоревших застав.
Я наблюдаю за столбами дыма, которые вздуваются и переплетаются между собой, опоясывая столицу тугим, удушающим ремнем.
У подножия Бастилии толпится народное войско. И оснащено оно не современным оружием, а по старинке: топорами, серпами, вилами, некоторые – мушкетами столетней давности. Старым оружием для свержения
– Гражданское ополчение, – поясняет рыжеволосая незнакомка, тоже забравшаяся вместе с нами на крышу. Голос у нее хрипл от городского дыма. – Мы захватили тот старый склад оружия не больше часа назад.
– Но что они могут с таким старьем? – шепчет мне сестра, кивая на тюрьму и ее защитников. Стены Бастилии щетинятся дулами пушек и пестрят синими мундирами гвардейцев.
Мы сидим на крыше и ждем. Атмосфера накаляется, напряжение на улицах то спадает, то нарастает. Всякий раз, когда мне чудится, что вот-вот разразится сражение, все снова утихает. Проходят часы. В Бастилию впускают и снова выпускают народные делегации. Кажется, ничего не происходит – и все‑таки происходит.
– Что за бессмыслица! – кричит с соседней крыши какой‑то человек. – Там некого освобождать, кроме каких‑то семи узников!
Его тычут под ребра и велят угомониться.
– Важно то, что это место символизирует для них и для нас! – слышится чья‑то страстная, резкая отповедь. И лишь через несколько секунд я узнаю свой собственный голос! – Так больше продолжаться не может! – Слова так и клокочут у меня в горле.
Сестра встревоженно косится на меня; рыжеволосая, по-видимому, тоже не пропускает этого мимо ушей.
– Слушайте, слушайте! – кричит она, бросая мимолетный недовольный взгляд на Лару, после чего одаривает меня улыбкой, такой же яркой, как ее локоны.
– К тому же нашим войскам нужен порох из Бастилии! – выкрикивает кто‑то.
– Порох обретет свободу – и мы тоже! – отвечает рыжеволосая, и вокруг раздаются ликующие возгласы, причем громче прочих радуется Бернадетта, которая хватает меня за руку и показывает пальцем:
– Смотри, вон там!
