К счастью, я ужинаю в одиночестве, и только пара слуг становятся свидетелями моего смятения, поскольку мне требуется некоторое усилие, чтобы вновь обрести самообладание. Однако аппетит у меня пропадает. Я больше не могу проглотить ни кусочка. Резко встав из-за стола, я едва не задеваю одну из горничных, удрученную пятном на скатерти.
Мне в голову не приходит составить ответное послание матушке. Не знаю, что можно сказать на сей счет, да и в любом случае уверена, что у матушки не найдется разумных соображений по этому поводу. Поэтому прямо из столовой я направляюсь к себе, и в голове у меня роятся сплошные вопросы. Разве мы не были убеждены в том, что Бастилия, этот королевский оплот, неприкосновенный символ монархического правления, неприступна? Разве нам не сообщили, что король направил в столицу военное подкрепление?
Несмотря на теплую погоду, в моей спальне зябко. Даже летом эта комната кажется унылой; несмотря на тесноту, вещи, которые мне разрешили взять с собой, занимают едва ли четверть ее пространства. Но сегодня вечером здесь будто еще более пустынно. Это до крайности раздражает меня, ведь после матушкиного письма я и так на грани.
Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, я подхожу к комоду за бокалом сладкого муската, который обычно приносит мне Мирей. Но бутылочная передача пуста, а соседствующий с ней бокал до сих пор стоит на серебряном подносе перевернутый. И тут до моего сознания доходит, что камеристка не явилась. Вина нет, бокал не готов, а старухи и след простыл.
Я нетерпеливо дергаю за шнурок звонка, гневаясь все сильнее. Как смеет она пропадать – именно сегодня! Несколько минут спустя раздается робкий стук, и я ожидаю, что сейчас в дверь просунется морщинистое лицо старухи, которая начнет блеять, извиняясь за то, что пренебрегла своими обязанностями, скорее всего потому, что заснула. Но это оказывается не Мирей, а всего лишь домоправительница.
– Где моя камеристка? – сурово вопрошаю я. – Пожалуйста, немедленно пришлите ее сюда.
На лице домоправительнице отражается замешательство.
– Мне жаль, мадам, но, боюсь, это невозможно.
С моих губ невольно срывается презрительный возглас:
– Прошу прощения?
– Мне очень жаль сообщать вам, мадам, но ее здесь нет.
– Нет? Что значит – нет?
– Мирей нет в доме, мадам. Ее не видали с тех пор, как вы приступили к ужину.
Кажется, я слишком растеряна, чтобы ответить. Это совсем не похоже на Мирей, от которой в течение пяти лет нельзя было отделаться никакими усилиями.
– Я попрошу одну из служанок подняться к вам, мадам, – продолжает домоправительница. – Она сможет принять на себя некоторые обязанности, пока не отыщется ваша камеристка.
Я жестом отпускаю Шарпантье. На секунду мне приходит в голову вздорная мысль, что причиной исчезновения камеристки послужили сегодняшние события в Бастилии. Разве батюшка не упоминал, что Мирей некогда была нянькой коменданта де Лоне и считала его своим сыном? Но мне не верится. Это было много лет назад, и я не понимаю, как старуха с такой никудышной памятью вообще способна о чем‑то помнить.
На всем протяжении этого долгого, странного вечера мне казалось, что Мирей вот-вот появится на пороге комнаты. Эта мысль беспрестанно возвращается ко мне, как картинка на детском волчке. Но когда часы отбивают полночь, а Мирей так и не приходит, ко сну я вынуждена готовиться с помощью другой служанки.
Чудится, будто непроглядная ночь показывает когти. Я замечаю их во мраке спальни, на обоях, среди чередующихся сценок и окружающих их лоз и завитков. Не раз, открыв глаза, я вижу не узоры на обоях, а пустоты между ними, которые сливаются воедино и образуют когти чудовищного орла.
Я тянусь к Пепену и прижимаю к себе его теплое тельце. Раньше в такие же темные, бессонные, кишащие призраками ночи, как эта, он всегда успокаивал меня. Но не на сей раз. Ныне глухая тьма куда грознее прежнего. Кровь и беспорядки в Париже, падение Бастилии, пропавшая камеристка. Эта мрачная клетка для кур, в которой я сейчас пребываю. И беспрестанно всплывающие воспоминания о той, другой клетке, которые я изо всех сил пытаюсь заглушить.
На заре я полностью отказываюсь от стараний заснуть. Оставив своего маленького любимца лежать на покрывале, зажигаю свечу, не в состоянии припомнить, когда в последний раз делала это самостоятельно. У меня едва ли есть представление о том, куда я направляюсь в одной ночной рубашке, не накинув ни одеяла, ни халата. Я босиком выхожу в коридор и бесшумно крадусь вперед.
У двери одной из спален я останавливаюсь и прислушиваюсь. Изнутри не доносится ни звука. Я тихонько стучу. Ответа нет. Стучу еще раз и, снова не дождавшись ответа, берусь за ручку. Только когда дверь приоткрывается, до моего сознания вдруг доходит, что я никогда еще не заходила в эту комнату, что это один из немногих личных покоев, который мне только предстоит увидеть. Почти не дыша, я на цыпочках захожу внутрь и бесшумно закрываю за собой дверь.
