Позорная унизительность того, что только что произошло между нами, заставляет мои щеки гореть, а тело сотрясаться от дрожи.
Вернувшись к себе в спальню, я подношу руку к голове и дрожащими пальцами выдергиваю один волос, затем второй, сосредоточиваясь на уколах жгучей боли, пронзающей кожу.
Хотя мсье Маршан и сообщил, что младший мсье Оберст ждет меня на улице, я не сразу замечаю его. И вообще замечаю лишь потому, что Жозеф держится в стороне от остальной толпы, поначалу решив, что он мне померещился. Мы не разговаривали несколько недель, с тех пор как он женился.
– Здравствуйте, – говорю я, подходя к Жозефу. – Я уже не надеялась вас увидеть.
После моих слов его глаза начинают сиять, будто два маленьких солнца.
– А я – тебя, – отвечает молодой человек, и мне становится ясно, что он придал моим словам иной смысл.
Воцаряется молчание. Жозеф улыбается, не давая мне отвести глаза. Затем беспокойно озирается, словно боясь, что за ним наблюдают, и силится придать своему улыбающемуся лицу более сдержанное выражение.
– Причина, по которой я хотел тебя увидеть, заключается в том, что камеристка моей жены… В общем, она ушла от Ортанс. Причем совершенно неожиданно…
Жозеф умолкает, а я тем временем пытаюсь уяснить, какое отношение все это имеет ко мне. Он замечает двух женщин, выходящих из соседней мастерской. Они косятся в нашу сторону, и одна из них что‑то шепчет другой. Жозеф на шаг отстраняется от меня, словно нас застали за чем‑то предосудительным.
– Я имею в виду, что Ортанс нужна новая камеристка, – продолжает он. – И я подумал, не пожелаешь ли
Его вопрос меня огорошивает: это последнее, чего я могла ожидать. Я открываю рот, чтобы ответить, но Жозеф добавляет:
– Должен тебе сказать, что с Ортанс не так‑то просто иметь дело, но ты уже, конечно, и сама это знаешь. Могу представить, что тут о ней говорят с тех пор, как она приехала.
– О… ничего такого, – лепечу я.
Жозеф выжидательно поднимает брови.
– Простите, но ведь я… у меня нет подобного опыта. Полагаю, в столице немало женщин, которые лучше подошли бы для такой работы…
– Будет неразумно выписывать камеристку из столицы, – отвечает Жозеф. – Или из Версаля. Принимая во внимание нынешнюю обстановку. Это плохо отразилось бы на всех нас.
– Но мсье Вильгельм, ваш отец, – он не станет возражать?
– Не знаю, с чего бы ему возражать, учитывая все обстоятельства.
Двусмысленность этого замечания заставляет меня закусить губу.
– Обязанности несложные, – продолжает Жозеф. – Разбирать вещи Ортанс, одевать ее, готовить для нее ванну и тому подобное. Не подумай, что тебе будут плохо платить. Ты будешь зарабатывать больше, чем на фабрике. Намного больше.
Эти речи на некоторое время повергают меня в замешательство, и я теряюсь с ответом. Любопытно, почему Жозеф, который, судя по всему, стесняется беседовать со мной на глазах у других работниц, так жаждет залучить меня к себе в дом.
– Не знаю. Мне казалось…
– Я позабочусь о том, чтобы тебя не обидели, – перебивает меня молодой человек. – Надеюсь, ты это понимаешь. Вдобавок к повышенному жалованью тебе отведут собственную комнату. – Явно недовольный собой, он прибавляет: – Мне следовало сразу упомянуть об этом.
Об этом я не задумывалась, но предполагаю, что камеристка всегда должна находиться под рукой у хозяйки, даже ночью. Только вот Софи… Если я соглашусь на это место, мы впервые заживем порознь. Как она сладит с мамой в одиночку? С мамой, чей брюзгливый нрав, наверно, никогда не смягчится. Я было решила, что с отъездом из Марселя она подобреет. Но мама придирчива и строга, как и раньше. Внезапно у меня мелькает догадка. Может, ее раздражаю
– Тебя поселят не на чердаке, где живет прочая челядь, – говорит Жозеф, прерывая ход моих мыслей. – И я сам присмотрю за тем, чтобы твоя комната была хорошо обставлена.
– Разве служанке полагается отдельная комната? Мне не хотелось бы вызвать недовольство остальной прислуги.
– Да, камеристке полагается. Собственно, комнату, о которой идет речь, должна была занимать предыдущая камеристка моей жены, если бы не лестница. – Жозеф улыбается. – Зато эта спальня просторная и уединенная… – За плечом Жозефа порхает переливчатая голубая бабочка, хрупкая и тленная, как оторвавшийся лепесток. – …И оттуда открывается самый лучший вид. – Он вновь устремляет на меня умоляющий взгляд светлых глаз.
– Но меня вполне устраивает печатня.
