– Сегодня мне не хочется спорить, – вздыхает она и прислоняется лбом к моему лбу. – А теперь, – добавляет она, отстраняясь, – позволь мне нарисовать тебя перед сном, потому что у меня есть идея изобразить нас обеих и… – Лицо ее омрачает досада. – Ну, видимо, тот предыдущий рисунок, который мне удался, куда‑то запропастился.
Софи передает мне свечу.
– На, – говорит она и поднимает мою руку. – Держи вот так. – Она поправляет подушку у себя за спиной, наклоняет маленькое квадратное зеркальце, чтобы видеть свое отражение, и решительно кладет рисовальный планшет себе на колени.
Через несколько минут ритмичный скрип грифеля по бумаге начинает действовать на нас успокаивающе, как бывало в папиной мастерской. Софи погружается в спокойную, сосредоточенную работу, и мысли у меня проясняются.
– Помнишь, что порой говаривал па? – спрашиваю я. – Что мы зеркала…
– Зеркала и отражения друг друга, – заканчивает Софи, глядя мне в глаза и едва заметно улыбаясь. – Думаю, он подразумевал, что мы показываем друг другу наши различия. И отражаем недостатки друг друга.
– Хотя па был слишком добр, чтобы признавать, что они у нас есть.
Лицо сестры затуманивается печалью, и она склоняется над рисунком, делая вид, будто пытается справиться с каким‑то затруднением.
– По-моему, это можно сравнить с печатанием обоев. Я – печатная форма, ты – бумага. Узор один и тот же, но в зеркальном отображении.
Софи продолжает рисовать, и время от времени, в промежутках между периодами безмолвия, мы обмениваемся воспоминаниями о Марселе.
– Вот! – объявляет она по прошествии часа. И протягивает мне рисунок.
Я не знаю, что и сказать. Софи действительно нарисовала нас обеих здесь, в этой комнате; наши лица выхватывает из мрака ореол свечи, остальная же часть изображения погружена в тень. Эта овальная темная область образована энергичными, густо нанесенными штрихами. А наши лица на фоне этого черного обрамления запечатлены Софи с тонкостью, какой я прежде не замечала в ее работах.
– Тебе не нравится?
– Нет, нравится, Фи. Очень нравится. Это прекрасно.
Но тут мой взор приковывает к себе нечто пугающе знакомое. «Мы ведь родные, мы сестры, верно?» Затем наступает миг жестокого, ужасного узнавания, поражающего меня до глубины души. И я тотчас сникаю.
Софи ненадолго задумывается, оценивая изменившееся выражение моего лица. Она видит, что ее набросок поразил меня. Если бы она только знала почему!
– Возьми его себе, – говорит сестра и накрывает ладонью мою руку.
Я привлекаю ее к себе, а когда мы наконец отстраняемся друг от друга, она спрашивает:
– Ты уже вспомнила, что хотела мне сообщить?
– Я… – начинаю я и тут же осекаюсь. – Нет. Ты права. Это было совсем не важно.
Хотя сейчас жарко, мы с сестрой, как обычно, спим, переплетя руки и ноги. Интересно, повторится ли это еще когда‑нибудь?
– Я тебе не верю! – восклицаю я, едва ли в силах скрыть отвращение. – Ты… пойдешь в камеристки к…
Прошлым вечером я поняла, что сестра от меня что‑то утаивает. Но лишь теперь она набралась смелости признаться, что именно, и это только усугубляет страдания, причиняемые мне ее секретом.
Я неприязненно наблюдаю за тем, как Лара складывает свои вещи в корзину. Одежду, карандаш, рисунок, который я нарисовала перед сном, изобразив нас вдвоем. Упаковывать особенно нечего, бóльшую часть ее имущества составляют наброски. Украдкой от меня она берет в руки маленький
Сестра с притворно озабоченным видом озирается по сторонам.
– Где моя расческа? Софи, ты не брала?
– Ты не ответила на вопрос!
Лара вздыхает.
– Пожалуйста, успокойся, – мягко произносит она. – Стоит ли теперь удивляться, что я ничего не рассказала вчера?
Мои щеки вспыхивают от жгучего гнева.
– Как ты могла согласиться… быть у
Сестра невозмутимо укладывает в корзину последние пожитки.
– Ну, скажи хоть что‑нибудь! – негодую я. – Лара, ты не можешь этого сделать!
Лицо ее мрачнеет.
– Помни, что я сказала вчера вечером, Фи. Я о тебе беспокоюсь. Ненависть никогда не приводила ни к чему хорошему. – Сестра пробегает пальцами по собранным вещам. – И, пожалуйста, говори тише, – добавляет она, понизив свой голос. – Ты огорчишь маму.
Я фыркаю.
– Надеюсь, она услышит, поймет, какую серьезную ошибку ты совершаешь, и остановит… – Я на минуту замолкаю, поводя напряженными плечами. Лара сообщила маме о своем решении сегодня утром. Мама всегда была так резка и придирчива с ней. Это больно ранит меня. – …Остановит тебя, пока ты не выставила себя полной дурой. И нас тоже!
Лара застывает на месте, потом садится, глядя мне прямо в глаза.
– Конечно, она этого не сделает, Софи. Мне будут платить в два раза больше, чем в печатне. Разве тебе не ясно?
