Я задумываюсь о той работе, которую мне предлагают оставить. Сейчас она неинтересная и тяжелая, но со временем, при моем усердии, я, возможно, смогу получить повышение, а через год или два – собственный стол. Возможно, даже увижу, как из моих рисунков составят новые узоры для обоев и мои замыслы преобразуются в нечто законченное и долговечное – именно на это мы с сестрой всегда надеялись, когда мечтали работать на папу. Но потом я вспоминаю, что головные боли не оставляют меня, да и зрение с недавних пор ухудшается, искажая узоры на обоях. Пожалуй, проведя какое‑то время вдали от фабрики, я получу передышку, шанс восстановиться.
Мама тоже не становится моложе. Она занимается тяжелым физическим трудом, и однажды ей придется оставить работу. Поскольку у нее нет мужа, который бы ее содержал, средства, которые мне удастся отложить, обеспечат ей сносную старость. А через годик-другой, подкопив денег и поправив здоровье, возможно, я снова займусь рисованием и вернусь в печатню.
– Уверен, тебе понравится в замке, рядом с тетушкой и в более удобной обстановке. Если, конечно, ты действительно захочешь пойти в услужение к Ортанс. Надеюсь, ты, по крайней мере, поразмыслишь об этом. Очень надеюсь. – Теперь Жозеф не отрываясь смотрит на свои башмаки, боясь услышать ответ.
– Что ж… – начинаю я, еще раз перебирая мысли, что крутились у меня в голове с первой минуты нашего разговора. Мне нелегко произносить эти слова. – Спасибо. Я с удовольствием принимаю ваше предложение.
У него перехватывает дыхание, и кажется, что он вот-вот заключит меня в объятия.
– Можешь приступать с завтрашнего дня.
Весь остаток дня я чувствую, что принятое решение висит надо мной, как занесенный топор. Когда мы с сестрой вечером удаляемся к себе в спальню, я понимаю, что больше не в силах молчать. Я должна сообщить ей.
Софи, сидя на кровати, собирает свои рисунки и без умолку болтает, рассказывая об одной из работниц и о какой‑то известной парижской личности. Внезапно меня осеняет, что это последняя ночь, которую я провожу с ней здесь, и мне приходится отвернуться к окну, чтобы она не заметила выражения моего лица.
– Софи!.. – бормочу я. Как начать, как объяснить ей перемену в моем положении? Мне казалось, что мой поступок разумен и принесет пользу всей нашей семье. Но я боюсь, что сестра воспримет его иначе. Боюсь, мое намерение пойти в услужение к такой женщине, как мадам Ортанс, – последнее, что одобрит Софи.
– Что?
Я колеблюсь, все еще подыскивая подходящие слова. В ночном пейзаже за окном трепещут и теснятся темные тени, мое отражение вырисовывается на их фоне светлым силуэтом.
– Что, Лара?
– Я должна тебе кое-что сообщить.
Сестра умолкает и поворачивается ко мне. Но я снова цепенею в нерешительности, и язык отказывается мне повиноваться. Отношение Софи к мадам Ортанс, ее чувства к Жозефу и душевное состояние после смерти папы мне отлично известны… И я подозреваю, что, какие бы слова ни подбирала, как бы ни оправдывалась, мое решение нанесет ей сокрушительный удар.
– Ты забыла, что именно? – смеется Софи.
– Нет…
– Ну, значит, это совсем не важно. Как бы там ни было, ты слышала, что я тебе рассказывала? Про Бернадетту и Ру. – Должно быть, у меня делается недоуменный вид, поскольку она нетерпеливо поясняет: – Ну, знаешь, про ту рыжеволосую из Парижа.
Я сосредотачиваюсь на словах Софи и соображаю, кого имеет в виду сестра: мне вспоминается, что эта женщина не просто наблюдала за ужасами, творившимися в Бастилии, но наслаждалась ими. Не понимаю, как Софи этого не заметила.
Сестра тем временем ложится на пол и шарит под кроватью.
– Вот он! – восклицает она, размахивая в воздухе грифелем.
Я подхожу к ней и сажусь.
– Думаю, эта женщина – неподходящее знакомство, Софи.
– Кто, Ру? Но она же революционерка, она желает перемен, прогресса. Что в этом плохого?
– Она придерживается крайних взглядов, Фи, и ищет людей, которых можно обратить в свою веру. Она агитатор.
– Она – реформатор! – заявляет Софи и с вызовом смотрит на меня. – Лара, ты знаешь, как важно привлечь к ответственности виновных… аристократию… за папу… – Голос ее срывается.
Понимая страдания Софи, я умолкаю. Мне хочется предостеречь сестру, растолковать ей, что некоторые из этих людей не революционеры, а фанатики. Они, подобно волкам, чуют слабых, распознают сомневающихся, уязвимых и не сдаются на полпути.
– Я просто… беспокоюсь о тебе, вот и все, – отвечаю я. – Нельзя, чтобы такие вещи вставали между нами.
– Вставали между нами? Никогда! Почему между нами должен вставать прогресс? Мы ведь родные, мы сестры, верно?
Она забирается на постель рядом со мной, и я с трудом сглатываю.
– Гнев как болезнь, Софи, – говорю я. – Он разъедает тебя изнутри, если даешь ему волю. – Я вспоминаю о маме. – Пожалуйста, помни об этом.
Софи прижимает руки к груди, крепко стискивая кулаки.
