Прошло больше трех лет со дня моей свадьбы. С чего начать описание безысходного уныния и тоски, которые царили здесь все это время? Беспримерное отсутствие любых развлечений. Необычайная пустынность этого богом забытого дома в богом забытой деревне посреди фабричного шума и суеты. Надо прибавить к этому состояние моего свекра. В последние месяцы его здоровье явно пошатнулось. При каждой нашей встрече он кажется все бледнее и одышливее. Поведение мсье Вильгельма тоже изменилось. На смену обычной непроницаемой угрюмости ныне пришла полная безучастность, почти идиотическое равнодушие. Однако он еще находит в себе силы заставлять сына постоянно проверять и подвергать цензуре мою одежду, мои украшения, мои траты.
Сколь оскорбительно, что мне на протяжении этих лет все чаще приходится притворяться той, кем я не являюсь. А ведь взрослую ногу не втиснешь в детский башмачок. От меня ожидают, что я с презрением отвергну все прекрасные вещи, к которым не только привыкла за долгие годы, но и нуждаюсь в них как в воздухе. А обстановка во Франции тем временем продолжает ухудшаться, словно страну разъедает раковая опухоль. Мучительные годы, проведенные мною здесь, среди этих фабричных рабочих, которые день ото дня становятся все наглее и наглее, были подобны скручивающейся спирали. И с каждым часом спираль все теснее, все туже.
Вот почему около недели назад я решила, что мне ничего не остается, как устроить небольшое торжество. Я предупредила повара и заранее отправила за покупками нескольких служанок, в том числе свою камеристку, перед которой Жозеф продолжает лебезить и рассыпаться мелким бесом, как потерявшийся ягненок. Итак, сегодня утром я пробуждаюсь с обновленным чувством
Однако мой душевный подъем вскоре сходит на нет, поскольку утренние развлечения, не успев начаться, прерываются резким стуком в дверь спальни. Из-за внезапного шума Пепен чуть не падает со своей шелковой подушки цвета шартрез. Пускай для этого понадобилось несколько лет, но он решил, что этот цвет ему все же нравится.
– Да? – кричу я.
Входит Жозеф, кивает, как слабоумный, моей камеристке и с еще более дурацким видом разевает рот, увидев разбросанные по полу серебряные вещицы и другие безделушки, а также сорванную обертку и банты.
– Что это такое? – брюзгливо спрашивает он.
Его тон, как и смиренно отведенный взгляд камеристки, раздражает меня. С тех пор как эта девица поселилась в замке, я внимательно наблюдала за их отношениями, но пока не заметила, чтобы между ними происходило что‑то непристойное.
– Я тоже рада вас видеть, супруг мой, – холодно отвечаю я и жестом велю объекту его привязанности подать мне следующий украшенный лентами подарок. – Торжественный повод.
Жозеф молчит, явно ожидая объяснений.
– Сегодня день рождения Пепена!
– И что?
Как это похоже на моего мужа – задавать столь несуразные вопросы. Я выражаю неудовольствие тем, что сверлю его взглядом, способным разрезать кость.
– Ничего… Празднуем, как видите.
Он поднимает бровь.
– Пепен в данный момент занят тем, что разворачивает подарки. А вечером празднование продолжится за ужином. Прислуга уже оповещена, повару дано указание приготовить любимые блюда Пепена.
Я с нетерпением жду этого ужина. С тех пор как я поселилась в замке, каждый вечер я либо трапезничала в одиночестве, либо хранила утомительное молчание в обществе Жозефа. Но сегодня все будет по-другому. Сегодня будет весело.
– В таком случае прислугу придется оповестить об отмене празднования, – говорит он. – Я пришел сообщить вам, что сегодня вечером к ужину приглашены несколько наших компаньонов с женами. Это уже решено. Как бы там ни было, вы действительно полагаете, что устраивать праздник для собаки – хорошая затея, учитывая обстановку в стране?
Жозеф вечно все портит, и я ради его же блага надеюсь, что, высказавшись, он наконец уйдет. Но я ошибаюсь.
– И к ужину наденьте что‑нибудь попроще, – продолжает муж, жестом указывая на мое платье. – Без ваших обычных финтифлюшек.
Звук его голоса утомляет меня, мне хочется, чтобы он ушел. И я швыряю на пол вещь, которую держу в руках, – изящную хрустальную вазу. Она разбивается, и сверкающие осколки брызжут во все стороны. Камеристка, которая все это время прикидывалась невидимкой, прикрывает глаза рукой.
Я оглядываюсь в поисках еще какого‑нибудь предмета, который можно бросить, но Жозеф удаляется.
Гости собираются за аперитивом в гостиной, постепенно их голоса становятся громче. Они обсуждают голосование по вопросу о судьбе короля.
– Теперь ему не сносить головы! – рычит мужской голос. – Страна высказалась, объявила о своем недовольстве. Он изменник и должен умереть. Людовик и сам это знает.
– Но еще есть время поступить как англичане, то есть сформировать парламент, – предлагает другой голос. – Не вижу причин, почему бы это не сделать.
