Оказавшись в спальне, Пепен ложится на подушку, сворачивается клубочком и засыпает. Я собираюсь немного подождать, а потом спуститься вниз, чтобы опять присоединиться к гостям, но никак не могу себя заставить. И ловлю себя на том, что, теряя счет времени, перебираю распакованные ранее подарки.
Полагаю, мне следовало бы опасаться последствий своего сегодняшнего поведения, но ныне я скромная жена сына фабриканта. Люди слишком заняты своими политическими соперниками или более крупной рыбой из числа
Моя тревога постепенно нарастает. Решив все‑таки присоединиться к обществу, я выхожу из спальни, направляюсь к лестнице и, дойдя уже почти до середины лестничной площадки, замечаю мужа. Жозеф стоит у нижней ступени в странной позе, застыв на месте и подняв голову. Решив, что он, должно быть, увидал меня, я наклоняюсь вперед и открываю рот, чтобы выдать что‑нибудь оскорбительное в его адрес. Но тут же осекаюсь. Жозеф будто остолбенел, а взгляд его прикован к верхней части балюстрады. Он неотрывно смотрит туда, точно погрузился в транс. Или увидел привидение. Позади него слышатся шаги, и в вестибюль выходит еще один мужчина. Он кладет руку на плечо Жозефа, и, клянусь, мой муж едва не подпрыгивает от неожиданности.
Он оборачивается.
– О… отец?
Со своего места я хорошо вижу лицо свекра, освещенное огромной люстрой. В нем появилось нечто новое. Хотя он по-прежнему выглядит плохо, но больше не похож на того болезненного, слабоумного старца, каким казался еще недавно. Не осталось следа и от его сердитой угрюмости. Будто невидимый покров спал с этого лица. Хотя определить его выражение невозможно: это и не печаль, и не волнение. Не гордость и не сожаление. Скорее, все вместе, слитое воедино.
– Жозеф, я… – Положив руки на плечи моему мужу, Вильгельм Оберст изрыгает из себя слова, точно пытается избавиться от годами разъедающей его язвы.
– Отец, в чем дело?
Секундная пауза.
– В твоем браке. Я ведь хотел… как лучше.
– Как лучше? – В голосе Жозефа слышится отчаяние. – Что вы имеете в виду? Папа?!
Я никогда не слышала, чтобы он называл своего отца папой.
– Однако все оказалось… то есть… – Большие руки Вильгельма Оберста все крепче стискивают плечи сына. – Я вижу, как она изводит тебя. Если потребуется, ты должен удалить ее из дома. Должен.
Надо же,
Старик испускает долгий, тяжелый вздох, будто на эту поразительную речь ушли все его силы до последней капли. Следует еще одна пауза, не больше доли секунды, после чего непроницаемый покров возвращается на лицо Вильгельма Оберста, и он флегматично сопит. Потом убирает руки с плеч сына и бредет к лестнице.
Оставив мужа торчать в вестибюле, я возвращаюсь к себе в комнату, где пытаюсь осмыслить тот необычный эпизод, свидетельницей которого только что стала.
Уже позднее утро, а я еще не удосужилась одеться и, когда поднимается страшный переполох и раздаются голоса, истошно требующие, чтобы с фабрики вызвали моего мужа, по-прежнему остаюсь в ночной рубашке.
– Что там за шум, ради всего святого? – осведомляюсь я у камеристки, когда она появляется в моей спальне.
– Это из-за мсье Вильгельма, мадам. – Она приседает в реверансе. – Он пропал!
– Пропал?
– Да, мадам, судя по всему, еще со вчерашнего вечера. Обычно в этот час он уже сидит у себя в кабинете и моя тетушка приносит ему завтрак, но сегодня утром его никто не видел.
Я вспоминаю беседу мужа со свекром, очевидицей которой явилась вчерашним вечером.
– Хм, – задумчиво отвечаю я. – Помоги мне одеться.
Камеристка тотчас повинуется, и когда она втыкает в мой парик последнюю шпильку, я слышу внизу голос мужа и выхожу из комнаты.
– Что происходит? – встревоженно спрашивает он, видя, как слуги мечутся по вестибюлю.
– Ваш отец как сквозь землю провалился, – сообщаю я ему с лестницы. – Вам лучше побыстрее выяснить, что случилось, пока ваши слуги своим усердием не свели себя в могилу.
Не успеваю я договорить, как в дальнем конце лестничной площадки слышится чей‑то вопль. Это домоправительница, которая голосит, как жена рыбака. Ее крик доносится из самой большой спальни, той, что с окнами-фонарями и лучшим видом на так называемый сад. Эта комната с ее пугающей мебелью в чехлах не использовалась с тех пор, как я сюда приехала: обычно свекор держит ее на запоре.
Мой муж чрезвычайно медленно и опасливо, будто в комнате пожар, подходит к ее порогу; я следую за ним по пятам. Он распахивает двери пошире, открывая картину происходящего. Домоправительница стоит на коленях перед подоконной скамьей, обмахиваясь носовым платком, как веером. Рядом с ней на полу сидит Вильгельм Оберст. Он в той же одежде, что был вчера, парик сбился набок, багровое, как фасоль, лицо перекосилось и ужасно распухло. Правая рука, засунутая под камзол, прижата к груди.
– Мсье, быстрее, – умоляет домоправительница. – Пошлите кого‑нибудь за доктором, он еще дышит!
