Игра в прятки полностью

В этот подвальчик набилось около шестидесяти женщин всех возрастов. Некоторые раскачиваются на стульях, другие барабанят ладонями, кулаками или донышками стаканов по столешницам в знак согласия или несогласия с тем, что им говорят. Я никогда еще не бывала в столь колоритных, кипящих жизнью местах. Мое отчаяние несколько стихает, и я начинаю радоваться, что пришла.

Поскольку ко времени нашего прибытия подвальчик переполнен, мы вынуждены притулиться в дальнем уголке. Несколько старых ящиков у противоположной стены служат помостом, на котором стоит женщина и произносит пламенную речь. Это Ру в ореоле огненных волос. Она страстно жестикулирует, размахивая в воздухе кулаком.

– С мечом мы обращаемся не хуже, чем с иглой! – восклицает она. – Хотя наши братья так не считают!

Женщины одобрительно топают ногами, так что стены и пол сотрясаются.

Ру смеется:

– Знаете, что говорят мужчины? Что мы – нация братьев! «Liberté! Égalité! Fraternité!» Ха! А как же сестры? Они позабыли о доброй половине населения. О тех, кто производит их на свет…

Сестры. Я снова думаю о Ларе, и в эту минуту проходящая мимо женщина сует мне в руку стакан с вином. Прежде я никогда не любила этот напиток и не хотела к нему прикасаться. Однако теперь отмахиваюсь от воспоминаний о марсельской таверне и начинаю потягивать вино.

Я прихлебываю его на протяжении всей речи Ру и, собираясь сделать очередной глоток, вдруг соображаю, что стакан опустел. Я внимаю Ру, у меня гудит и кружится голова, и боль моя притупляется. Лара ошиблась: прогресс есть. До падения Бастилии собрания, на которых женщинам позволено говорить, более того, высказывать подобные мнения, были немыслимы.

Ру завершает выступление под восторженные возгласы, и слово берет другая женщина. К тому времени, как на помост поднимается третья, я выпиваю несколько стаканов хмельной ароматной жидкости, которую мне любезно подливают, и чувствую себя раскованной и осмелевшей. Еще более воодушевленной, чем до того. Мой затуманенный взгляд следует за Ру, которая пробирается сквозь толпу, здороваясь с женщинами. И прежде чем я успеваю это осознать, она оказывается прямо передо мной.

– Bonsoir, ma sœur [80], – говорит Ру. – Мы уже где‑то виделись, верно?

– Да. – Я киваю и отхлебываю очередной глоток вина. – У Бастилии.

В Ру есть нечто отличающее ее от всех, кого я когда‑либо знала. Ее крапчато-оливковые глаза с окаймленными горящим золотом зрачками проникают в душу, так что сразу хочется поделиться с нею всеми своими и чужими тайнами. Мне чудится, что я давно знаю Ру, хотя мы с ней не знакомы. В эту минуту я чувствую, что могу доверять ей.

Ру замечает мои разгоряченные вином щеки, мой революционный пыл.

– Похоже, вечер тебе понравился? – Она снова смеется, затем резко смолкает и прищуривается. – Но скажи мне, ma sœur, что на самом деле привело тебя сюда?

У меня сводит живот, губы пересыхают. Я теряюсь с ответом и несколько раз открываю и закрываю рот, а Ру продолжает невозмутимо взирать на меня.

– Я ненавижу их, – наконец с горечью вырывается у меня. Внезапно меня поражает неприятная, как кислый привкус вина на языке, мысль: а ведь это «их» относится и к моей собственной сестре.

Ру отвечает лишь по прошествии минуты, однако сохраняет полное спокойствие и бесстрастность. Она не осуждает меня за мои слова и не потрясена ими.

– А под ними ты подразумеваешь?..

Я подаюсь к ней.

– Аристократов. Я их ненавижу. Они убили моего отца. – Чтобы произнести это, мне требуется необычайная концентрация, произнося слово «отец», я громко и болезненно икаю. Мой язык заплетается, я в смятении вижу, что изо рта у меня брызжут капли красного вина и попадают на Ру. Я вытираю рукавом вино с подбородка, ощущая, как он дрожит.

– Ясно. – Ру умалчивает о моем состоянии, но ее необыкновенные глаза подмечают каждую мелочь. Она оглядывается по сторонам и наклоняется ко мне. – Знаешь, если ты подразумевала конкретного человека, управа на него найдется. Я знаю того, в чьем ведении находится список; ему всегда интересно узнать о врагах Республики. – Ру приподнимает уголки губ, но улыбка не добирается до ее глаз.

Я как в тумане отмечаю про себя, что, вопреки всему сказанному на собрании, некий загадочный список находится в ве́дении мужчины, а не женщины. Начиная проникать в истинный смысл слов Ру, я обнаруживаю, что не могу ответить ей. Кажется, будто моя последняя реплика выкачала из меня все силы до последней капли.

– Считай эти сведения жестом солидарности, – продолжает Ру. – В Консьержери всегда отыщется свободное местечко. И суд над тамошними узниками… В общем, это не более чем формальность. – Женщина делает глоток из своего стакана и чокается с моим. – Salut, ma sœur [81].

Я не могу припомнить, что такое Консьержери, но пытаюсь улыбнуться. Ру в последний раз смотрит на меня своими странными глазами, после чего обращается к моей соседке.