Вечер был теплым, по местным меркам даже душным, так что перед выходом на улицу Фабрис почти не одевался, лишь накинул рубашку, что всегда висела на входе. Эта рубашка досталась ему от отца. Он не был ученым и, даже, не стремился им стать, всю жизнь он выращивал кукурузу и отличался от других людей разве только тем, что почти двадцать лет смог проходить в одной шляпе, но все же он был лучшим человеком, которого знал Фабрис. Его рубашка давала Фабрису уверенности в себе, вселяла надежду. Уверенность и надежда едва ли пригодились бы ему в этот вечер, но так как день был особенным, Фабрис хотел оказаться на улице именно в этой рубашке.
Сначала Фабрис шел к берегу. Он не знал, где все будет происходить и шел наугад, по той улице, по которой всегда ходил, когда хотел оказаться на берегу. Не люди, что попадались по пути, не очертания домов, не исполнившееся красно-оранжевым огнем небо не вызывали в этот вечер в нем ровно никаких чувств, все это уже стало обычным. В мыслях его настала тишина. Но в тот момент, когда он проходил мимо церкви, черные стены которой блестели в пламени закатного огня лиловыми отблесками, тишина эта оборвалась. Фабрис, сам не понимая с чего, решил, что должен найти мистера Мона, должен заглянуть в его источающие проклятие всему живому глаза и переговорить с ним. О чем он может с ним переговорить и как это связано с горбатым силуэтом церкви, Фабрис не знал, но едва мысль эта промелькнула в его голове, он твердо решил, что зайдет в церковь.
Он зашел на порог, постучал. Как это было всегда, стук этот не нашел никакого отклика, за дверью не послышалось ни звука, лишь старый пес, что лежал у крыльца, приподнялся на лапы и посмотрел на Фабриса жалобными глазами. Фабрис и не надеялся, что дверь ему откроют, он лишь решил постучать. Если его пустят, он войдет, если нет – то нет. Подождав несколько мгновений, он спустился с порога и уже хотел продолжить путь к озеру, искренне не понимая, какой дьявол завлек его сюда, но в этот момент дверь открылась. Более того, из открытой двери вышел не Риг, появление которого в дверном проеме было не таким уж и редким явлением, в этот раз оттуда появился сам Мистер Мон. Лицо его было болезненно-бледным, прищуренные глаза сияли злобой, не говорить с ним, не, хотя бы, попасться ему на глаза не захотело бы ни одно разумное существо. Но Фабрис уже стоял перед ним, отступать было поздно.
– Мистер Мон, – поприветствовал Фабрис, стараясь как это возможно скрыть свою бесполезную здесь привычку улыбаться. – Я как раз хотел Вас найти, зашел, думал Риг скажет, где Вас искать.
– Зачем я тебе? – отозвался мистер Мон. Голос его был не более приятен, чем его вид. Увидев Фабриса, он не стал останавливаться, он продолжил идти вниз по переулку, который вел к озеру. Все черты его говорили о том, что не говорить с Фабрисом, не терпеть его присутствие рядом, он не настроен. Фабрис пошел за ним.
– Я хотел только сказать, что если мой поход на север противоречит вашим законам, или чьим-нибудь еще законам… или, может быть, каким-нибудь моралям, то ради этих моралей я готов отказаться от походов туда. Мне кажется, всем было бы гораздо лучше, если бы я знал заранее, куда здесь можно соваться, а куда нет.
– С чего ты взял, что кому-то здесь есть до тебя дело?
– С того, что у меня есть глаза и уши.
– Что толку с ушей, если нет мозгов… Здесь нет такого места, где тебе были бы рады. Здесь нигде и никому не рады, не тебе, не мне. Хочешь порадовать людей – проваливай на юг или просто где-нибудь исчезни. А все остальное одно и тоже.
– Я просто слышал, что именно Вас не совсем устраивает то, что я ходил на север.
– Ходи где хочешь, мне плевать на тебя. Может кому-то и не плевать, но мне точно плевать, так что передо мной можешь не объясняться. Объяснения нужны тем, кто хоть чего-то понимает, не ты, не я ни черта здесь не понимаем и никогда не поймем, так что толка от наших слов нет. Может быть когда-нибудь, когда мы умрем и слуги тьмы бросят нас гореть в огонь, нам что-нибудь и объяснят, а пока что, нам как собакам нужно хвататься за кость, когда ее кинули и бежать прочь от палки, когда ее взяли. Что касается границ, если ты еще живой, значит ты их не переступил.
– Мне кажется, то, что я здесь делаю, не бесполезно. Всем здесь было бы не лишним разобраться, что творится вокруг. Узнать свой край, свою историю…
– Ну и что, ты разобрался?
– Нет.
– Ты думаешь здесь никто не пытался разобраться до тебя? Таких как ты было много, все, теперь в земле.
– Разве это что-то меняет?
– Для меня да, меняет. А на тебя мне плевать.
– Вы спрашивали про Стейнбъерна в прошлый раз. Я и вправду его видел. Живого.
– Я знаю, что ты его видел.
– Ну а это, разве ничего не меняет?
– Что бы здесь не менялось, нас всех это не касается. Сегодня ночь Элинфиды, весь этот разговор не для этого дня, так что ступай, куда шел, мне не хочется с тобой говорить. Все собираются веселиться, можешь тоже идти со всеми, кто знает, будет ли здесь для этого еще хоть один повод.
30
