Договорив, Лия вскочила на лошадь и унеслась прочь сквозь толпу, что это время наполняла площадь. Уже через несколько мгновений ее силуэт потонул в этой суете, от нее Фабрису остался лишь камень и то воодушевление, что он всегда испытывал при встрече с ней. Он не знал, как она узнала про листок на столбе и зачем хочет, чтоб он срывал его, но ее слова вмиг поменяли почти все.
На одном из клочков бумаги, что висели на столбе, Фабрис и вправду нашел свое имя. Это был небольшой обрывок, сложенный в четыре раза и приколотый гвоздем. От других записок он почти не отличался, но для Фабриса он был особенным, он был свидетельством того, что с этого дня все может пойти по-другому. Но может и не пойти.
Фабрис сорвал его и развернул.
Там было всего несколько слов, написанные неразборчивым почерком:
“Принеси голову идола с алтаря дикарей”
– Ортри либо сошел с ума, либо это написал не он, – усмехнулся про себя Фабрис. Чтоб послать кого-то к твоему врагу и велеть надругаться над его богами, нужны чувства, нужен душевный порыв, что касалось Ортри – в нем не было и проблеска всего этого. Он скорее отрезал бы голову самому Фабрису, если бы узнал, что тот идет к алтарю.
Во всем этом явно было что-то не так, но что именно, узнать уже было невозможно.
34
Фабришь обошел деревню с юга, где в этот день не было видно ни одного человека, перешел вброд реку и выбрался в лес. Дул сильный ветер, но солнце продолжало сиять, день оставался по-летнему теплым. Фабрис решил, что прогуляется. Своей привычной тропой он не пошел, потому что знал, что там его будет ждать караул. Он не хотел, чтобы хоть кто-то его видел. Тем более не хотел, чтобы в этот по-своему особенный день его пристрелили. После встречи с Лией он целый час сидел в своей комнате, терзался размышлениями и бесцельно листал украденную рукопись, а потом решил, что должен пойти прогуляться. Куда угодно. Он твердо знал, что не пойдет ни на какой алтарь и не будет красть там ничьих голов, но все же с собой он прихватил топор и сумку.
– Никаких идолов, Фабрис Эрнуа, только свежий воздух и сосны, – усмехнулся он про себя. Весь его род был подвержен вот таким авантюрам, теперь же он чувствовал, как эта исполненная фатализмом жажда перевернуть мир с ног на голову приближала и его собственную кончину.
Не замечая сам за собой как, он прошел вдоль озера до Синей реки, повернул на восток к ручьям, а оттуда вышел на ту тропу, где прежде встретил Стейнбъерна.
Он все никак не мог понять, почему Лия сказала ему сорвать записку. Не мог понять, зачем ей это было нужно. Кто угодно мог хотеть, чтобы Фабрис шел к дикарям, но уж точно не Лия и точно не Ортри: одна была слишком ко всему безразлична, другой слишком дотошен. Все это не вязалось. Так или иначе, с самого приезда сюда у Фабриса ничего не вязалось, но в этот раз происходившее превосходило само себя.
– Да и черт со всем этим, – усмехнулся своим переживаниям Фабрис. Его послали туда, куда он и хотел попасть, так отчего было страдать? Он сам хотел пойти на земли лесных племен, сам хотел пересечь эту проклятую черту, за которую ему было не позволено заходить. Если он не переживет этот день, то не потому, что кто-то его послал на смерть, а от того, что он сам желал оказаться в этом краю. Вся эта внезапно обретенная свобода не приносила ему не переживаний, не радости, он лишь гадал, с чего все это. С чего Лии быть столь теплой к нему, с чего ему самому идти черт знает куда, вторгаться в чужие традиции ради бессмысленной потехи и радоваться этому. Весь сохранившийся на этот момент в нем здравый рассудок кричал о том, что все это какая-то безумная глупость, ловушка, что послали его не за головой идола, а за своей собственной, он чувствовал себя мухой, летящей в паутину. Но тем не менее в том месте, где тропа сворачивала на запад и вела обратно к синей реке, он не повернул. Он пошел прямо.
Фабрис не искал Алтарь, он лишь шел по левому берегу того ручья, по которому ему советовал не ходить Стейнбъерн и надеялся на то, что никакой алтарь ему здесь не попадется. Тем не мене, пройти мимо он не смог. На одном из изгибов ручья сам дьявол повел его напрямик через поросший кустарником холм, что отходил от русла ручья на север. Взобравшись наверх, в уходящей к северу долине он увидел каменный круг. Что это было, он не знал, но пробежавший сначала по спине, а затем и по всему его измученному прогулкой телу холодок подсказал, что это именно то, что он ищет. Сердце его забилось. Оно билось так, что Фабрис мог чувствовать каждый его удар, и даже поднявшийся ветер, что гнул к земле вершины сосен, не мог заглушить этот стук. Это было то же самое, что стоять на краю бездны, смотреть в нее и надеяться, что падение не причинит тебе вреда.
