Фабрис подошел ближе и оглядел алтарь: внутри выложенного камнями круга из земли торчали четыре деревянных идола, между которыми лежала каменная глыба. Все выглядело заброшенным. Глыба уже успела покрыться мхом, а идолы прогнили и растрескались. Их лица, что прежде должны были вселять страх и трепет, теперь покрылись бледным лишайником и вселяли одно лишь сострадание тем богам, которым приходилось здесь ютиться.
Не теряя время на бесполезные в этом деле религиозные церемонии, Фабрис достал топор и постучал обухом по одному из идолов. Несмотря на вид, стоял он крепко, свалить его несколькими ударами было невозможно.
– Надеюсь, голова тебе уже не особенно нужна, – усмехнулся Фабрис. Он замахнулся топором и ударил в то место, где у идола начиналось нечто вроде шеи.
Сзади послышался чей-то голос.
Фабрис не смог разобрать ни слова, он лишь машинально выхватил револьвер и обернулся, готовясь выстрелить.
Но было поздно.
В этот же момент, прежде чем надавить на курок, он почувствовал резкую боль, что пронзила его голову. В глазах его все потемнело. Он почувствовал, как ноги его подкашиваются, почувствовал, как лицо коснулось земли. Земля эта, пахла сыростью. Больше он уже ничего не успел запомнить, лишь чувствовал, как разум его теряет ясность, а звуки внешнего мира затухают и уносятся вдаль.
35
Лия соскочила с коня и завела его под навес. Из свинцовых облаков, что свисали с неба, словно каменные глыбы, сыпался дождь, земля медленно превращалась в грязь. Солнце еще не зашло, но в деревне стоял мрак, словно вместе с дождем на землю пролилась и вся чернота ночи. Время от времени дома и стоящие вдалеке сосны озарялись вспышками молний. Где-то на берегу еще горели праздничные костры и слышались вскрики гуляющих, но дождь к этому времени уже успел разогнать почти всех людей – на озере вместо них, теперь, кружились лишь дождь и ветер.
Лия привязала лошадь рядом с другими лошадьми, сбросила плащ и ворвалась в дом. В комнате было темно. Ее освещал лишь светильник, который стоял на пустом столе и отбрасывал на стены причудливые отсветы. Перед светильником сидел мистер Мон, угрюмый и злой. Глаза его вонзились в Лию, словно две начиненные ядом стрелы.
Лия не стала ничего говорить, она направилась к лестнице, которая вела в ее комнату, ей хотелось как можно скорее подняться наверх и запереться. Она чувствовала, что этот день не кончится для нее ничем хорошим, так что даже не старалась выглядеть веселой. Напротив, всем своим видом ей хотелось дать знать, что ее страдания ничем не меньше всех тех страданий, за которые здесь принято считать людей праведниками.
– Стой, – остановил ее мистер Мон. – Подойди.
Лия остановилась и повернулась. Если бы ей сейчас вместо разговора с мистером Моном предложили прыгнуть в пропасть, она не раздумывала бы и секунды. Весь мир для нее превратился в некое подобие пропасти, в которой ты можешь сколько угодно болтать ногами, рваться вперед, но хоть что-нибудь поменять не можешь.
– Я знаю, что ты была сегодня в лесу. С севера, – проговорил мистер Мон. Голос его звучал сухо, безжизненно, словно он сам не хотел этого разговора. На Лию он не смотрел, взгляд его темных глаз тонул где-то в ночной пучине, что разливалась за окном.
Лия ничего не ответила.
– За тобой следят. Если ты думаешь, что…
– Я ничего не думаю, я знаю, что за мной следят.
Мистер Мон усмехнулся.
– В следующий раз, когда ты туда сунешься, уже никто не будет за тобой следить… Тебя просто пристрелят.
– Хорошо.
– Знаешь почему?
Лия промолчала.
– Я им так сказал, пристрелить тебя. Потому, что я устал. Я пожертвовал всем, что имел, чтобы помочь вам, но всем плевать. Какой-нибудь безмозглый проходимец для вас важнее меня. Для тебя важнее.
Лия подошла к лестнице и села в углу на ступень. Мистер Мон был прав. Какой бы человек сейчас ни вошел в эту комнату, он оказался бы для нее важнее, чем мистер Мон. От него, словно от октябрьского леса, веяло обреченностью, холодом смерти, Фабрис же наоборот каждый раз возвращал ей веру в лучшее. Осознав это, Лия почувствовала, насколько она благодарна судьбе за встречу с ним. Он ничего не мог здесь сделать, не для нее, не для кого, но все же его появление все перевернуло. Камень этого мира дал трещину. Та тьма, что все эти годы ждала ее за окном и грозила ужасом смерти, была уже не так темна, северный ветер не так холоден.
– Чего же ты молчишь? Ты же ненавидишь меня, так скажи мне это! Все здесь только и могут, что шептаться, словно мыши, а сказать никто ничего не скажет. Давай, скажи это! Скажи, как меня ненавидишь!
– В день солнца нельзя говорить о плохом… – негромко проговорила Лия. На глазах ее блестели слезы.
– А о чем же мне говорить, если больше ничего нет? Всем вам как будто известно, что здесь делать, куда идти…. Ну так давай, скажи, что нам делать! Что все мы здесь должны делать?
