– Через полчаса печь прогреется, что же вы мне сразу не сказали, что у Вас тут стужа? Как только здесь сидите… – проговорила миссис Арнье. В руках ее был поднос с едой.
– Я сам только сегодня это понял, – ответил Фабрис. Ушибы его еще не зажили и причиняли боль, но он пытался прятать их от миссис Арнье, он мог доверять ей все свои сильные стороны, но слабости доверить не мог.
– На улице немного начинает теплеть, пару дней и будете снова сидеть с открытым окном.
– На юге с открытым окном можно сидеть всегда. Только там ты никогда не воспринимаешь это как ценность.
Миссис Арнье поставила поднос на стол, подошла к Фабрису и села рядом с ним на его груду чемоданов.
– Ка Ваша работа?
– Прекрасно. Можно сказать я вернулся к ней снова после недельной разлуки.
Вернуться к своей старой жизни Фабрису так и не удалось, так, как для этого требовалось отыграться за последнее поражение, в то время как сидя в комнате перед печью сделать это было не так легко. Но понемногу он возвращался к своему прежнему ритму и прежним взглядам, вместе с которыми возвращался былой энтузиазм.
– Не думала, что Вы собираетесь ловить своих человекомедведей, сидя в комнате.
– Один мудрец сказал мне, что, прежде чем идти в лес я должен свести ноги с мозгами. Так вот я пока что свожу их. За последнюю неделю у меня все так разошлось, что быстро тут не справишься.
Дома Фабриса держала в большей степени жуткая стужа и непрекращающиеся дожди, но это он решил умолчать.
– Мне кажется, ничего такого не произошло.
– Я знаю. Напротив, все случилось даже к лучшему. Меня понесло черт знает куда, но теперь все вернулось на свои места. Я рад этому. Может быть, это и не так благородно, радоваться неудачам, но здесь, мне кажется, это как минимум простительно.
– Не заметила, чтоб вы чему-то радовались.
Фабрис отпил чай из кружки, и снова поставил ее на пол рядом с собой.
– Радость бывает разной. – улыбнулся он. Миссис Арнье не знала всего того, что с ним произошло, как и все в деревне она знала только про розыгрыш, так что Фабрис лишь улыбался, когда она старалась его поддержать. Он сам знал, что никакой радости в нем нет, но все же те чувства, которые он сейчас испытывал, нельзя было отнести и к грусти, все это было печалью перерождения, которая всегда соотносима в том числе и с радостью. – Есть одна радость для тех, кто делает то, что хочется и получает от этого удовольствие, есть другая…, для тех, кто должен делать то, что должен делать, независимо тот того, радостно ему от этого или нет. Я, по крайней мере надеюсь, что эта вторая радость есть.
– Вы умный человек, я уже говорила Вам это, но слушать Вас порой невозможно. Зачем же нам тогда жизнь, если мы не можем делать все так, как хочется?
– Хочется всегда не того, миссис Арнье. Всегда заранее известно, что именно ты должен хотеть, но сам дьявол вечно подсовывает тебе под нос что-нибудь другое… Когда я с Вами спорил, в начале, мне всегда хотелось ошибаться. Вы говорили, что моя работа как порок, что человек должен делать что ему хочется, слушать свое биологическое естество… Что-то внутри меня всегда надеялось, что во всем правы именно Вы. А сейчас я вижу, что прав всегда был только я. Моя жизнь – это наука. Я ученый. В этом и есть мое естество. Я должен заниматься наукой, радует она меня или нет, а все эти первобытные торжества для меня должны быть лишь нелепостью…
– Так и что, они для Вас нелепость?
– В том-то и дело, что нет.
– Мне кажется, так не бывает, как вы говорите. Дом нельзя сложить из одного кирпича. Даже если твой кирпич размером с дом, то он все равно еще не дом. Одно всегда дополняет другое, из всего этого и складывается в итоге жизнь.
– Можно и сочесть, не спорю, только нужно ли. Представьте себе, если бы петух вместо того, чтобы петь по утрам учился рыть норы. Это был бы самый тупой и бесполезный петух на свете, из него даже суп побоялись бы варить.
– Для окружающих может быть он и был бы бесполезным, но не для себя. Если он от этого счастлив, почему ему не рыть норы?
– Потому, что в итоге не будет не нор, не пения. Будет только один бесполезный петух. Спасибо Вам, миссис Арнье, Вы очень много для меня сделали, но сейчас мне хотелось бы наконец прислушаться к себе самому. Даже если, как Вы говорите, мной обуял дьявол, я сегодня склонен ему симпатизировать. Я приехал к вам ученым, а вы пытаетесь сделать из меня дикаря. Дикарь из меня не выйдет. А если и выйдет, то это будет самый бесполезный дикарь, так что лучше оставить все на своих местах.
– Так значит мы дикари?
– Нет, миссис Арнье, не Вы. Но все остальные – да. Я не оскорбляю этих людей, это прекрасно, что они такие. Они счастливы жить такой жизнью. Я и сам, если честно, успел рассмотреть во всем этом что-то прекрасное… Но мне не понять их, а им незачем понимать меня, так что лучше все оставить на своих местах. Так будет проще всем.
– Вы вправе думать как хотите. Ничего не буду говорить.
