Речь этого представителя делегации была резко отлична от речи первого представителя. Оратор по крайней мере на словах одобрял поведение куртинцев, их намерение ни при каких обстоятельствах не сдавать оружия. Однако оба выступления были приняты куртинцами сдержанно. Они лишь насторожили и членов Совета и солдат. И не напрасно.
Через два дня, 13 августа, делегация артиллерийской бригады в том же составе опять прибыла в лагерь. На заседании Совета старший группы прежде всего попросил, чтобы все присутствующие набрались терпения и выслушали его до конца.
— Вы правы, — сказал он. — Ваши поступки справедливы и оправдывают вас. Дисциплина солдат, организованность, порядок в бригаде заслуживают всяческой похвалы. Правильно и то, что вы не хотите разоружаться.
Сделав минутную паузу, порывшись в каких-то бумагах, он продолжал:
— Генерал Занкевич согласился с нашим мнением о вас, как о боеспособной дисциплинированной части. Но он считает, что ваши действия в настоящих условиях являются неправильными и вредными. Ваше нежелание продолжать войну разлагает армию и создает угрозу революции и свободе. Мы согласны с доводами Занкевича и считаем, что вы должны подчиниться всем требованиям Временного правительства, в противном случае — сложить оружие, передав его действующим частям. Война еще не закончена, оружие должно быть использовано...
Против этого предложения не возразил ни один член [159] делегации. Молчал и тот, который в первый приезд так одобрительно говорил о революционных действиях куртинцев.
Бесполезные разговоры прекратились. Отбрасывая всякие условности, председатель Совета Глоба сказал, обращаясь к делегатам:
— Вашим лицемерием, товарищи, мы поражены больше, чем лицемерием господина Занкевича. Мы не признаем серьезными ваши доводы о необходимости сдать оружие. Мы не доверяем вам и вашей честности. Мы еще и еще раз заявляем, что среди русского командования во Франции нет людей, которые бы действительно болели за судьбы революции и интересы народа. Можете возвращаться к Занкевичу и доложить ему еще раз наше последнее слово: оружия мы не сдадим, а в Россию вернемся.
— Оружие мы не сдадим! — поддержало Глобу несколько голосов. — Если французским властям нужны за оружие деньги, пусть они возьмут те, которые полагаются нам, их скопился уже не один миллион франков... — сказал один из членов Совета.
— В связи с нашими разногласиями мы уезжаем от вас с тяжелым чувством, — лицемерно заключил руководитель делегации, выходя из помещения Куртинского Совета.
Эта «делегация» 2-й артиллерийской бригады (в ней не было ни одного солдата рабочего) была последней попыткой генерала Занкевича разбить единство солдат лагеря ля-Куртин, сломить их волю к борьбе. И когда эта попытка не увенчалась успехом, он отказался от мер «идейного убеждения» и перешел к другим мерам воздействия на непокорных — он решил сломить их голодом.
14 августа Занкевич издал приказ, которым объявил 1-й бригаде голодный рацион довольствия: 300 граммов хлеба (вместо 750); 75 граммов мяса (вместо 400) и т. д. Переведя солдат на голодную норму, Занкевич одновременно лишил фуражного довольствия и около трех тысяч лошадей.
Тем же приказом Занкевич запретил всем владельцам торговых заведений продавать куртинцам какие-либо съестные продукты; куртинцы были полностью лишены денежного довольствия. В довершение всего он потребовал от Куртинского Совета сдать все цейхгаузы и склады лагеря. [160]
Дни с 3 по 14 августа были самыми тяжелыми днями для революционных солдат лагеря ля-Куртин. Измена значительной части руководителей отрядного и полковых комитетов революционным солдатам, ошибка, допущенная Куртинским Советом в так называемом соединении бригад, ультимативные требования русского командования и концентрация вокруг лагеря французских войск и, наконец, голодная блокада — все это явилось серьезным испытанием стойкости, выдержки и революционного сознания масс. Не все выдержали это испытание. Около 400 человек ушли из лагеря ля-Куртин. Но основная масса революционных солдат продолжала твердо стоять на революционных позициях и была полна решимости отстаивать их до конца. Борьба за возвращение на родину приняла еще более упорный и острый характер.
Чем больше неистовствовала реакция, тем сплоченнее становились силы революции. В эти дни поведение солдат было примерным, исполнение служебных обязанностей — безупречным, отношение к окружающему французскому населению — безукоризненным. Французские крестьяне окружавших лагерь деревень относились к русским солдатам с большим вниманием и любовью. Они внимательно следили за борьбой куртинцев и всем сердцем были на их стороне.
События последних дней вооружили Совет солдатских депутатов опытом революционной борьбы. Авторитет Совета среди солдат укреплялся. Совет твердо проводил последовательную революционную линию.
На дверях Куртинского Совета появилась табличка с надписью: «Долой империалистическую войну!», «Возврат в Россию!»
