– Армия. – Он прищурился. – Не хотелось бы никого обидеть, но… Лучше расскажу пару историй для примера. Первая: поставили задачу взять нефтяное поле. Народу до этого повыбивало, что пиздец. Есть задача, есть сроки. Командир отряда ставит всех, включая свой штаб и «поварешек», под ружье и ведет эскадрон в последний бой.
– Последний? – охнула она. – Ужас какой. Зачем?!
– Не ссы, это я для красного словца, по аналогии с гражданской. Все кончилось успешно. Дело не в этом. В армии я такое не представляю. Отряды у нас больше похожи на варяжскую гопку, где для командира первично мужество и фарт. Отряд живет и умирает вместе. Понятно, что потом, с развитием инфраструктуры, это пройдет. Отряды наполнят неадекватным мясом, в штабах и ротах сядут армейские сбитые летчики, но… Но тогда меня там не будет. А пока – это сообщество единомышленников, взгляды на жизнь и смерть сходятся. Так понятно?
– Более-менее.
– Мир не стремится к совершенству, эволюция идет кружным путем – через деградацию. Положительные решения всегда исключение, алмаз в говне. Поэтому в армию не хочу. Там командира, как родителей – не выбирают. И туда идут за благами – не воевать. Сначала за них жены с плакатиками бродят: «Не губите мужей». А потом в очередь встают, чтобы в канцелярию занести. За медалями и ветеранскими. После того как мы кишками своими горы изукрасим. У меня есть знакомый майор, про которого подчиненные с придыханием говорят: он был в Чечне. Вот в этом-то и главный вопрос: был или участвовал. Он на блокпосту провел две командировки, не имеет ни одного боестолкновения, зато – орден и пафос во весь рот. В такую армию? Или где зажравшийся самодур, который солдатиков только и гонял, что с ломом плац подметать, а потом, обделавшись, затыкает ими каждую дыру, лишь бы чего не вышло. Ему насрать, и мамкам в глаза не смотреть. Спасибо – этого объевшись. Стратеги, блядь.
– Нельзя ведь под одну гребенку.
– Конечно нет. Парней приличных море. Их время только на войне, но за каждым – по шакалу, только и ждут, когда бы урвать славы кусок, где героя отодвинуть. Селекция здесь не работает. А у нас: есть задача, есть за нее цена – и Родина вас не забудет. И ни одна блядь мне после контракта не указ. Наливаю? – Он потряс бутылку. Она кивнула. Он, сверившись с ее текущим состоянием, начислил не больше сантиметра. – Будем!
– То есть ты хочешь сказать, что эта страна оплачивает ваши услуги? – подсекла она, нажевывая ломтик лимона.
– Тьфу, мать, – выругался он. – Страна не «эта», а наша – это раз. А два – страна мне ничего не платит. У меня нет расчетной книжки, и Путин доллáры мне в руки не совал.
– А кто тогда? – Она хитро прищурилась.
– Конь в пальто. Какие-то незнакомые мужики. Одно знаю, что моя работа полезна моей стране.
– А не тебе?
– И мне, – покорно согласился он. – Но прежде всего я русский солдат.
– Пафосно.
– Я думаю, что смех над высокой речью – это способ довести миропонимание масс до жидкости чавкающего быдла. Так унижают воинов – в дальней перспективе. Лучше пафосно: слова – к поступкам.
– И ты уверен в пользе?
– Я отвечаю за себя – да. И пофиг, как все обстоит на самом деле, главное – какое мое намерение, это определяет, кто я по жизни.
– Удобно. Но мне кажется, это цинизм. Вы ненормальные асоциалы, нашедшие выход в удобное время, в удобном месте. Это мерзко: убивать. Вам даже неинтересно, что стоит за словами политиков, которые используют вас как инструмент. А вдруг вы ошибаетесь и за этим убеждением нет ничего, кроме властных меркантильных интересов? Убийство ради нефти, гонораров и, извини, яхт и блядей.
– Если у вас после этого не появляются яхты и бляди, – парировал он с усмешкой.
– Ой ли!
– Ну, ладно – только бляди. – Он вдруг посмотрел на нее пронзительно и серьезно. – А кто знает, что за чем стоит? Как принимаются решения? Кто мне это объяснит, ты? Или твой петух Валера? Ты сейчас меня послушаешь, покиваешь, поиграешь в дуру, а потом напишешь лютую дичь про кровавых наймитов режима. Вот только возражать не надо! Ты отвечаешь за благую мотивацию тех, кто вас танцует, какие цели у него? Вот только не надо про правду для пипла. В чем разница? Они ловят меня на деньги и имперский дух, а ты – на свой пельмень. Имперский дух дороже, а деньги все мои. А пизда в дуплете с деньгами – фу, Ира, мне это будет грустно вспоминать. Записывай, записывай!
Она резко переключилась:
– Ты убивал?
– Как неожиданно. – Он тихо рассмеялся. – Обычно в этом месте Дудь спрашивает: «Ты дрочишь?»
– И?
– Какой скупой набор: дрочишь, убивал – нет, целовался с мужчиной. Тьфу.
– Убивал?
– Убивал. Нет – не чувствовал, нет – не жалею, нет – во сне не приходят. А теперь откровенность за откровенность.
– Идет, – осторожно согласилась она.
– Ты симпатичная…
– И на том спасибо.
Он прервал ее движением, будто зиганул. И вдруг оглушил неожиданным вопросом:
– Аборт делала?
Она было спрятала глаза, но затем с вызовом процедила:
– Ну. Даже если так.
– Тоже убийство, есть разница?
– Я так не думаю.
