– Нет, ну, сколько можно ходить человечеству в коротких штанишках искусствоведения? – сказал я, схватил жену за руку и потащил на кухню: там света больше. – Татьяна, сегодня ты отвечаешь за всё человечество, представь, что ты воплощаешь его. Сколько можно жить в слепоте и этого не видеть?!
Я взял книгу Paul Gauguin и книгу «Феофан Грек»: на одной книге были плоско изображены таитянки в египетских позах «Рынок», а на другой книге – икона «Успение Божией Матери».
– Вот смотри, – сказал я, – одинаковый цвет, та же плоскостность рисунка и та же силуэтность решения фигур, тот же мощный, энергетически сильный и наполненный цвет, хотя темы совершенно разные… Неужели этого не видно?
– Да, похоже, но эти две темы несовместимы… Это как небо и земля, поэтому совершенно ничего не видно из того, что ты видишь… – сказала жена.
– Вот так и всё человечество пока слепо, – сказал. Впрочем, я был так же слеп, когда мне было 18–19 лет, пока меня не стала однажды посещать Муза в живописи, вот тогда я и прозрел! Но человечество меня не слышит, оно как будто, бежит от меня, как от городского сумасшедшего…
Боже, вразуми бедное, слепое человечество. Нам-то русским это не нужно, но позади нас весь мир, это нужно Китаю и Африке, это нужно Америке и Европе, это нужно Богу наконец, и нам это нужно!
Некоторые остроумные отцы Церкви, когда я давал им почитать мою теорию «Прежде и потом», улыбались мне, как тихопомешаному, жалели меня, наклоняли мою выю для покаяния во время исповеди и, видно, мысленно мне говорили: «Раб Божий,
Наши многотерпеливые пастыри, я вас люблю и бесконечно почитаю, но и мой латунный крестик при мне, да и трусы мои на мне. Я бесконечно люблю Бога нашего, и это модное присловие ко мне не подходит. А если уж совсем серьёзно, то я давно перестал показывать моё эссе людям, далёким от искусства живописи, например от Русского авангарда 20-х гг. Моё теоретическое эссе больше вписывается в авангардную, искусствоведческую, эстетическую и философскую мысль начала 20-го века, а не века нынешнего.
Интересно, как бы отреагировал на эту теорию отец Павел Флоренский?
Одна известная актриса говорила: «Не нужно знать, как в кино идёт дождь».
«А Вы в Вашем сложном теоретическом эссе рассказываете о какой-то родственности художников разных эпох. Это, видите ли, похоже на притягивание за уши теории и смыслов разных эпох. Вы в Вашем эссе отслеживаете каждую дождинку, причём разных эпох… От этого читателю становится не по себе: нельзя проследить за каждой ниточкой дождя разных эпох!» – Так мне говорил молодой режиссёр, когда я ему дал мой роман «Иконников» и в нём эссе «Прежде и потом».
Теперь я сдуру написал письмо с таким же предложением написать сценарий и Дуне Смирновой, как будто результат будет другой… Хотя в её фильме «Отцы и дети» артист, сыгравший роль нигилиста Базарова, подошёл бы и для моего Иконникова.
– Эйнштейн, Вы можете объяснить вашу теорию Относительности одной фразой?
– Я всю жизнь хотел объяснить мою теорию одной книгой.
И действительно, есть вещи в науке, да и в искусствоведении, которые не объяснишь одной фразой! А иному учёному или искусствоведу потребуется вся жизнь, чтобы праздную публику хотя бы приблизить к его теории и на минуту задуматься над ней.
Теория относительности – это теория относительности! Но мне, всякий раз размышляя об изобразительном искусстве, хочется заметить, что и относительно чего говорится в том или ином теоретическом труде?
Когда дилетанты в искусстве «наезжают» на меня и хотят уничтожить меня и мою теорию «Прежде и потом», я тоже отвечаю залпами критики и пишу памфлеты или что-то смешное, ироническое. От смешного до великого – действительно, один шаг, как сказал один великий и воинственный человек. И всё-таки, как мне, да и другому кому-нибудь донести до мира свою теорию? Интернет? Но это же большая и обожаемая половиной человечества помойка…
Так я думал до последнего времени, но вот я посмотрел хороший фильм об Эйнштейне, гениальном учёном, и подумал, что если бы он жил в эпоху цифровых технологий и Интернета и если бы и его гнобили и не принимали его теорию относительности, то и он бы, наверное, обратился к Интернету. И это вовсе не ради популизма и не из тщеславия…