– А где он теперь? Что он? Да и кто он такой, наконец? – посыпались вопросы, как горох.
– Его нет, или почти нет… – был ответ.
Арондзон как-то непривычно нервничал и замкнулся. Ему явно не хотелось продолжать рассказ. Через лицо его просвечивало нечто похожее на тёмное, невыводимое пятно, что некогда легло на его совесть.
Мы были заинтригованы и не уступали. Он упрямился и молчал. Мы взяли его приступом! Он сел на подоконник возле своих кактусов, закурил и, глядя в окно, начал медленно говорить, точно размышляя про себя:
– Это тёмное дело. Он влип в фантастическую, невероятную по своей нелепости историю. Я б много дал за то, чтоб не верить случившемуся… но это правда.
Была осень. Как-то, под выходные дни, выдался один из тех долгожданных дней, когда тянет за город. Мы шумной толпой, преимущественно из художников, двинулись в Абрамцево. Чёрт меня дёрнул затянуть их туда, к моему школьному товарищу. Он, как и мы, был художник, студент, только училища в Хотькове. Иконников – так имя человека, о котором речь, – где-то незаметно присоединился к нам, и от этого тотчас в нашей компании посветлело.
День был самый ясный и солнечный, как это бывает под занавес бабьего лета. Паутинки тонкими струйками неслись по воздуху. Падал, как завороженный, лист. Хотелось дышать полной грудью и молчать. На душе было тихо и празднично – ничто, казалось, не предвещало беды. Не надо говорить, что такое погожий октябрьский денёк в Абрамцеве! Те, кто знал Иконникова, сочли его в этот день сошедшим с ума. Он точно летал на невидимых крыльях. Никогда, ни до, ни после, я не встречал человека, который с каким-то пантеистическим наслаждением, с каким-то религиозным умилением говорил о природе. (Хотя в наше время экологических катаклизмов это несколько смешно). Но Иконников был неукротим. А виды, действительно, открывались один краше другого. Иконников упивался ими! Видно, чувствовал, что видит их в последний раз…
– Он что, умер? – спроси кто-то. Арондзон замолчал, давая понять, чтоб его не перебивали. Затем продолжал:
– В тот вечер мы долго не могли угомониться. Выпили по рюмке или две какой-то дряни. Кто-то притащил гитару. Между тем, был вечер. Начинало смеркаться. Прямо к забору подскочил мотоциклист, парень лет 17-ти, товарищ моего товарища. Чёрт дёрнул Иконникова перекинуться с ним словечком-другим. Мы оглянуться не успели, как паренёк сидел возле забора, а Иконников на мотоцикле – а это, надо сказать, была новёшенькая «Ява»! У него никогда не было тяги к мотоциклу, да и вообще к какой-либо технике, и это было для нас новостью. Мы глядели на него, вытаращив глаза. Иконников был по линии отца из каких-то казаков. Видно, что-то казачье пробудилось в нём и, оседлав металлического скакуна, он ощутил себя на лошади! Мотоцикл заревел и сорвался с места, точно как скакун! Иконников резко развернулся и, скривив нечто похожее на улыбку, во весь рот, помчался навстречу своей гибели.
– Он что, разбился? – не выдержал наконец я.
– Как художник – да! Или почти да…
Прошёл час, Иконникова не было. Мы стали строить всякие предположения. Прошло два: как в воду канул! Каким-то жутким холодком
На другой день, утром, мы всё узнали.
В тот вечер на шоссе, что взбегает на холмы Абрамцева, неизвестно кем был сбит неизвестно чей ребёнок 12-ти лет. Почти тотчас выяснилось, что это дочь лица, имевшего связи чуть ли не в ЦК… Видно, немилостивый рок занёс несчастного ребёнка в тот вечер далеко от дома. Девочка лежала на земле и, не приходя в сознание, скончалась. Искорёженный велосипед её валялся подле. Иконников издали, разумеется, не мог различить всего этого, но, чуть не задев велосипед, он боковым зрением зафиксировал два силуэта в милицейской форме. Один стоял у дороги с каким-то окаменением в лице, точно дивясь самому себе. А второй, подалее, склонялся и точно щупал что-то, промеж сапог его промелькнули две колготки… Иконников пролетел мимо. Эти два типа увязались за ним. Иконников начал улепётывать и петлять. С четверть часа продолжалась гонка. На вираже Иконникова занесло, он был отброшен на обочину и, как бритвой срезав гравий, полетел в кусты. Как два коршуна, эти двое впились в него. Вся жуткая тень происшедшего пала на него. Началось следствие. Фатальное стечение обстоятельств или судьба? Не знаю. Но Иконникову грозил немалый срок.
На суде Иконников держался с поразившим всех самообладанием. Его глаза, казалось, соединились с чем-то из области печоринского предопределения «чему быть, того не миновать». Но когда ему давали слово, его голос приобретал какую-то власть над залом. Даже судьи, привыкшие глядеть на всё выпуклыми, как баночки из-под майонеза, глазами, казалось, дрогнули, когда Иконников твёрдым, без единой трещины голосом говорил:
– Я ни в чём не виноват! Девочку сбил не я! Те, что показывают на меня, уже были возле неё…