– Не ветер, а какая-то тоска, – проговорил кто-то рядом. Вдруг я почувствовал, что меня куда-то повело на сторону, потом мне показалось, что я обо что-то стукнулся лбом, (может, это я сам себя кулаком, а может, об стену). Я закричал не своим голосом, показывая на двери пальцем:
– Призрак бродит по Европе, призрак… ком… му… низ… ма, – и повалился, как сноп, на пол.
Когда я очнулся, надо мной склонялся фельдшер и о чём-то спрашивал. Я попытался пошевелить ногами и руками, но тело, как это бывает во сне, отказывалось мне повиноваться: руки, ноги уже как бы не принадлежали мне, я ощущал всем своим существом всю аварийность, всю шаткость своего положения, я ощущал себя половиной тела уже как бы в гробе… С отчаянием безысходности мысли теснили одна другую. ИЛИ, ИЛИ ЛАМА САМАХВАНИ[46]. Вот это единственное, что я успел бы выкрикнуть, если б умер. Душу палило. Спасти душу! Спасти душу! Было единственным моим желанием в эти минуты то ли бреда, то ли сумасшествия.
Есть, наверное, минуты у каждого человека, когда он обращается таким или иным образом к Богу.
Именно в такие минуты меня впервые начали посещать мысли о смерти.
«Страннику» Пушкина в странностях не откажешь. Сколько неодолимого очарования в этой непонятной вещи! Я иногда перечитываю её по нескольку раз. Это единственное стихотворение, где поэт конкретно ни на что не намекает. Это как бы прелюдия к катастрофе чего-то, но чего? Полная неопределённость.
Тютчев, как известно, мастер намёка, «самая ночная душа нашей поэзии», но как одним махом Пушкин и в этом превзошёл его, намекнув сразу и на всё, и ни на что…
В нём есть некий аромат времён Помпеи и развалин Трои. Эта вещь пророческая то ли времён архаики греческой, то ли времён идущих нам навстречу цивилизаций. Боже, как она выигрывает в наше время!
Сюрреалист Дали, будь он русским, о нём бы мы, наверное, говорили: «Он не из „Шинели“ вышел, а из „Странника“». Во всяком случае его сюрреалистические мягкие часы удачно вписываются в сюрреалистический ландшафт «Странника».
Русский авангард? Это или чудовищная провокация, или новое оледенение России, известное под названием «Социалистический реализм». Как страшные мучения святого Себастьяна были измерены количеством стрел, так муки иных художников (особенно русских) теперь измеряются количеством пятен пота на холсте, бумаге или картоне.
Перед ними стоит дилемма: когда и как их пятна пота станут их пятнами крови?
Что до моей скромной персоналии, то я как персонаж из Софокловой трагедии. Я скольжу по лужам собственных испражнений, я рыдаю громче, чем белуга. Неприкаянность моего сердца очевидна. Напряжение внутри меня растёт и питается каким-то таинственным источником. Ни один луч солнца не проходит мимо меня, чтобы не стать чёрным. Муха, попавшая в тенёты паука, более счастлива: он её ублажает своими щупальцами, и мягко, мягко музыка смерти наполняет её…
Ни одна из моих молитв не доходит до Бога, а вновь и вновь обрушивается на меня градом грозы! Я пучу глаза, как рак на икону, грызу ногти и удивляюсь, как сей вампир, сей Ново-Чудный град ***, так глубоко запустил в меня когти. Он пьёт мою кровь по капле, моя кровь течёт по этим улицам, где я мечтал пройтиться счастливо… Сей властелин с подъятой рукой на звонко скачущем коне меня настиг у самого Финского залива. Конь-великан настиг меня, поднялся со всей чудовищной мощью надо мной, и я заметил, как золотые монисто его сбруи брызнули мне в глаза, как молнии!
– Так что же нужно для того, чтобы писать и быть писателем? – спросили однажды Достоевского.
– Страдать, – как в стенограмме, был краток Достоевский.
Я не люблю сутолоку редакций толстых журналов, да и тонких тоже! Моей душе претит этот сумасшедший гам, эта давка талантов, эта неразбериха, эта нервно-паралитическая атмосфера, которая царит в высоких редакционных кабинетах. Вообще, общаясь с нашим братом литератором, крупным и средним, я как-то поостыл водить плотную дружбу с ним. Не странно ли это? Ведь я, как известно, не частый гость в таких кабинетах. Но что тут странного! При малых талантах, при малых силах неталантливого большинства, как правило, много претенциозности, необъективности, недружелюбия, а то и прямо злобности и, главное – зависти к талантливому меньшинству.
Последнее – более всего ненавистно моей душе!
Всякий подлинный талант сопряжён с тяжким трудом несения таланта, часто незаметным и скрываемым. И часто эта ноша оказывается непосильно-трагической, особенно это касается поэтов…
Так чему же завидует наш брат – средний литератор? Высокости и подлинности таланта или обречённости, его часть своей жизни проводить на дыбе в подвале собственной души…