<p>Дадаистский демарш</p>Эти стихи – это глупая дрянь!
Мои «Метаморфозы», насколько я могу понимать, написаны под непревзойдённого имажиниста С. Е., который и поныне остаётся главой этой школы – они сочинены мной как бы «на заказ» (в порядке шефства надо мною великих?). И тем не менее это творчество или сотворчество с ними.
Эти стихи – это длинный ассоциативный ряд с изящным поклоном то в сторону Блока, то Пастернака, то Есенина…
В одном из московских журналов на меня обрушили громы и молнии! Один небезызвестный московский поэт, после того как прочёл «Метаморфозы», стал бел, как извёстка (точно его отравили ядом кураре), наконец он произнёс: «Эти стихи – страшный грех против нашей поэзии»… Он также сказал, что эти стихи не мои. «Всё это ваши постмодернистские штучки!» – взвизгнул он.
Полагаю, что и этому очень известному и очень слабому поэту не повредила бы такая постмодернистская игра! И ему было бы не грех тоже попробовать поиграть мышцами рядом с великими – по крайней мере, это отличная школа!
И тем не менее это так: эти стихи – действительно глупая дрянь, это плотный постимажинистский стих, это дадаистский или постдадаистский демарш против всякой лжи в нашей поэзии. Это ядовитая усмешка над собой, над толпой и над современными журнальными пиитами. Наконец, это просто игра, это балаган, это балансирование на туго натянутой тонкой проволоке – и кто знает, быть может, это просто разминка перед тем, как перейти мне в мир иной. Кто знает…
<p>Стихи С. Иконникова</p>Там человек сгорел.ФетКак тяжело ходить среди людейИ притворяться непогибшим,В игре трагических страстейПовествовать ещё не жившим.И, вглядываясь в свой ночной кошмар,Строй находить в нестройном вихре чувства,Чтобы по бледным заревам искусстваУзнали жизни гибельной пожар.А. Блок<p>Муза</p>Когда разверзлась полынья,И шум заглох вдруг бытия,И взгляд, на всё готовый,Мой дик был. И суровый,Я ждал – и ты пришла однаИ не дала уйти до дна,Свершить уж путь не новый…Руками гибкими меняОбвив зачем-то, наклоняяНад мной, уж полумёртвым,Бесчувственным, холодным,Волос растрёпанных волну,Ты мне внушала мысль одну,Как генерал над ротным.И я поднялся, тощ и слаб,Пред повелительницей – раб,Повел вкруг взглядом мутнымНад миром неуютным.Ты возвышалася одна,Как тайна мира, как странаНад сыном своим блудным.И я к груди твоей приник,И что не ведал мой язык,Постиг он вдруг с тобою,С всечасною игрою.И ты меня к себе взяла,И долго-долго не спала,Пока я вдруг рукоюНе вывел первый алфавит,Того от века, что бежит,Что слушать ты училаИ влечь куда любила,Где ветер слышен бытия,Куда ношусь теперь и я,Где многих ты ютила.<p>Эпитафия жёлчью убиенному рабу</p>Я разлюбил свою судьбу,Глаза закрою – нет надежды,Рукой схватясь за край одежды,Таких обходят за версту.И поделом! Да выест тьмаТаким, как я, мозги и очи,Мир поначалу рай нам прочит,А под конец – тюрьмой тюрьма.Дурак рассчитывает цвесть,Лишь для таких, как я, не тайна,Что счастьем ведает случайность,Так отчего ж о нём жалеть?Прими ж раба во чрево, гроб,Но перед тем как крышкой хлопнуть,Я поднатужусь, в гробе чтобМне от своей же жёлчи лопнуть…<p>Жернова</p>Мы живём, под собою не чуя страны,Наши речи за десять шагов не слышны.О. Мандельштам1. 