…Странно, при всей любознательности Гогена, при его стремлении на восток он ни разу не обратился в сторону Восточной Европы, чтобы увидеть Россию. Нигде, ни разу он не обмолвился даже о существовании этой страны. Это не было бы странным, если бы речь шла о рядовом французе, торгующем тюльпанами на бульваре Капуцинов. Но ведь Гоген художник, и какой! Корни своего творчества (видения) он бы мог легко найти в России у наших иконописцев. Он бы чутьём «унюхал», что его ближайший родственник – Феофан Грек. Посмотрите новгородские фрески (фрески на Ильине улице) – какая мощь и размах! Это как раз та стенопись, о которой мечтал Гоген. Он пришёл бы в восторг, зная эти фрески, – и был бы, кстати, не так заносчив относительно новизны своей живописи.
Своим дикарством, разумеется, он мог гордиться сколько угодно, но вот корни такой живописи – у нас, в России, а верней, ещё в Византии. И то, что он не знал этого (я, безусловно, делаю поправку на то, что наши фрески ещё не были раскрыты), ещё можно отнести на счёт ограниченности кругозора и, если хотите, амбициозности.
Во всяком случае, может быть, я и здесь где-то резок, но то, что слово «Россия» так и не сорвалось ни разу с губ Гогена – грустно.
Гоген был до мозга костей поэт и как личность по уму и разносторонности своего дарования дал бы сто очков вперёд любому из своих современников, в том числе и Сезанну. Ведь не случайно же его рука так тянулась к перу, как у д’Артаньяна к шпаге. Какое великолепное и разностороннее дарование имел этот человек от природы: живописец, резчик по дереву, скульптор (скульпторкерамист), писатель, теоретик искусства. Но он поставил перед собой ещё в молодости одну цель: стать великим художником – и он им стал.
Гоген – это инстинкт эротический, прочный и первобытный, как сама природа. Напрасно мы будем искать у него высоких чувств, духовности или мистического экстаза. Таким проявлениям человеческой природы он чужд.
Чтобы современному искусству обрести это, надо гогеновский стиль поженить на византийском исихазме…
Гоген в своём конфликте с реальностью примирил себя с первобытной природой и людьми в ней. Но можно пойти другим путём: примирить себя с знанием, цивилизацией, Богом.
Краски у Гогена почти не сияют никогда, они горят, но не сияют. У русских же иконописцев, наоборот – краски не столько горят, сколько сияют. Почему? Ответ прост. Гоген искал земного рая и без Бога, а иконописцы – рая небесного и с Богом. Одним словом, там, где нет очарования этим миром как частью Божества, откуда там взяться сиянию?
Мне приснился сон. Пёстрые таитянские пейзажи с пальмами и очертаниями гор, с дикими свиньями, подрывающими эти пальмы, с кокосовыми орехами и хорошенькими таитянками. Правда, едкий жёлтый цвет их кожи несколько смутил меня. А вот и хозяин хижины, вокруг которой собрались эти женщины, две коровы, козы и дети художника. Знакомьтесь, знаменитость из Франции, самодеятельный, но, говорят, очень талантливый французский художник, – поэт и мечтатель Поль Гоген. Он в широкополой шляпе с горбинкой на носу, как будто этот нос сломанный. Наверное, он из бродяг-недоверков или из бывших моряков, или боксёров, жизнь которого не сложилась в Европе, теперь он в Южных морях грезит о счастье. Здесь его ринг, и здесь его дом, похожий на бриг… Он живёт с 13-ти летней девчонкой, которая ему скоро родит ещё одного ребёнка.
Но к делу. Я давно хотел поговорить с этим странным человеком и загадочным художником, имя которого теперь знает весь мир. А вот меня не знает никто, да и вряд ли узнает… потому, что я сижу в тюрьме, верней, это очередной мой «Печорлагерь», справа от меня – параша, слева – нары, а впереди – кованая дверь, в глазок которой глядит на меня мент, он просил меня написать лозунг «Слава КПСС!» или «Партия – ум, честь и совесть нашей эпохи». Но я отказался, посему и засел за этот дневник, верней, это диалоги, что приснились мне вчера.
S. I.: Здравствуйте Поль Гоген, разрешите представиться – Иконников.
P. G.: Добрый день! У меня во рту сухо. Теперь мой девиз: ни капли спиртного, поэтому, извините, отвечать буду сухо.
S. I.: Мой дорогой Гоген, ведь мы с Вами родственники.
P. G.: Это по какой линии? По линии моей бывшей жены, датчанки?
S. I.: Берите северней, я из России.
P. G.: Россия… эта страна граничит с Полярным кругом, кажется, медведи у вас ходят по просёлкам круглый год, и адски холодно…
S. I.: Холодно? Это преувеличение. Давайте поговорим о другом. Как это Вас угораздило очутиться в отличной компании Поля Сезанна, Камилла Писсаро и Винсента Ван Гога? Ведь Вы теперь такая же знаменитость, как и они.
P. G.: Это глупый вопрос. Но я отвечу на Ваш глупый вопрос ещё более глупым вопросом: Вы что, как и я, и они, тоже художник?
S. I.: Немного… видите ли…
P. G.: Вижу! Настоящий художник всегда отвечает «да» или «нет». А Вы, по-моему, только посредственность, вроде Шуффенекера, который сломался, не начав путь. Или я ошибаюсь?
S. I.: Это правда. Это жестокая правда.