Витёк, сучий потрох! Что не пишешь? Может, ты начал рыло воротить и казать свой хвост – так я мигом обшморгаю! А может, тебя какая сука укусила или посадила на перо? Так я приеду и посажу её. Мне всё равно, это солнце как-то сикось-накось светит, как говорится, светит, да не греет…
Ты, небось, утираешь сопли, как сухой вафлёр на промёрзлой Печоре, и скулишь: у вас там май, тепло, цветут черешни. Не скули!
Май как май, Кубань как Кубань. Да, цветут черешни, бабки семечки лузгают, девки повыскочили замуж, хлопцы гарцуют на лошадях и стерегут своих невест – да всё это не для меня: они все как один смотрят на меня, как на утопленника, утонувшего позапрошлый год, а посмевшего всплыть сегодня. Вот так-то, брат, чугунная голова, я у себя на родине как живой труп, только и того, что похоронить некому, а ты – черешни…
У нас на Печоре, должно быть, не так.
Ну ладно, пиши, не фраерись.
Икона.
P. S. Вчера написал тебе преговённое письмо, а получается – как будто самому себе, оно до сих пор на моём столе – переписывать неохота. Вот так, дружище, тоска… воют провода, ты скажешь – пиши стихи, а ты сам-то пишешь? Эх, махнуть бы с тобой в Сибирь, а то и куда подальше. А помнишь, как мы пешком ходили в Ферапонтов монастырь? То-то, не забыл? Тогда для нас открытием стал Рубцов.
Да и ты хорош, как ты тогда сказал? Вломиться бы в стену и под лампадами погаснуть навсегда, как парочка гулаговских святых – неохота возвращаться к людям. Но вот штука-то какая, святые в стену не вламывались самозванно никогда, они, пригубив чашу страданий, её испивали до конца. А мы лишь пригубили.
Ладно, пока, быть может, скоро свидимся.
Не знаю, когда это всё началось, может, с лагеря? С убегающих во всех 4-х направлениях рядов колючей проволоки, может, с тёмных, вроде крепостных стен, силуэтов вышек, может, с гавкавших собак, принимавших под Рождество человеческий облик, а может, с лагерного начальства, что лаяло повсеместно громче всяких собак! Не знаю… полный провал памяти… Чтоб понять наш Русский Север, его надо увидать через решетчатое окошечко! Я не утверждаю это. Но и меньше всего хочу быть похожим на сказочника. Впрочем, в этих местах, господа, всё возможно, даже сказка. Если под Рождество поменять собак на людей, а людей на собак, то вы к утру ничего не заметите (если, конечно, вы не закоренелый зэк с дооктябрьским стажем).
Ручательство за то – моё честное слово советского заключённого с 11-летним стажем и даже кивок головы самого г-на Гоголя, который нарочно обмакнул моё перо в свою чернильницу. Вы разве не заметили?
Однако ж перо обсохло, а надо начинать.
Эй ты, падаль! Требуха вонючая! Говнюк поганый! Сексот и 338 сексонят и прочая… и прочая… Север! Враг всего человеческого! Я слушал твою похоронную песенку ровно II лет и II месяцев, теперь ты послушай мою козацкую прибауточку. Ты – изменник! Враг трудового народа! Иуда! Ирод проклятый! Враг всего человечества! Ты – все 333 греха мира! Ты всё можешь сделать с человеческим мозгом, всё, что захочешь… Если тебя не полюбишь – ты уничтожишь, а полюбишь тебя – ещё больше наплачешься: ты ревнив, т. к. завистлив. Ты достанешь душу даже на Ямайке и прибьёшь её своими «белыми гвоздьми» на каком-нибудь сухогрузе «Мордыяха» возле какого-нибудь мыса «Белужий нос». Я тебя не полюбил и был наказан, благодарствую, не очень: капельку посажен рылом на парашу, а капельку гузном на осиный кол! Адьё…
Тогда, наверное, это всё и началось, эти приступы чёрной меланхолии. О, эти страшные минуты… минуты душевного гнёта или, лучше сказать, минуты душевного запустения. Я отчётливо помню, как всё это начиналось. Был выходной. За тонкими стенками нашего барака выл и выл, казалось, на протяжении тысячи и одной ночи ветер (прошу не путать, господа, с тем, что «на всём божьем свете»). Нет, этот был не тот! Этот ветер, казалось, заглатывал всё! Всё, что не попадало в его косматую лапу, всё отправлялось в глотку. Как будто 333 тысячи волков под покровительством тысячи и одной ночи сорвались со стороны Белого моря и понеслись в нашу сторону. Мы забились по углам, а некоторые слонялись из угла в угол, толкая друг друга плечами, и не знали, куда себя деть. Каждый думал о своём. Мой земляк, покойный Иван Тимофеевич Малюга, заглянул мне в глаза с какой-то полудетской стариковской жалостью и сказал:
– Не задумывайтесь, это добром не кончится…
Я не придал значения его словам. Да и какую броню надо было иметь в душе, когда я ежеминутно, ежесекундно чувствовал всю нелепость, невероятность и даже фантастичность той метаморфозы, что случилась со мной. Я ощущал себя маленькой горошиной из сказки Андерсена, что, неловко отскочив от подоконника, угодила под жернова невидимого молоха, что уже надавливал на меня сверху, начиная неумолимо перемалывать. Я думал… я и до этого дни и ночи напролёт думал, думал, думал… это было единственным моим любимым занятием. Но день, о котором речь, – особенный. Как я уже сказал, выл протяжный и беспокойный ветер.