P. G.: Чем обязан Вашим визитом сюда? Если Вы засланный шпион моей жены Мете Гад, то… мне не о чём с Вами говорить. А если Вы действительно художник, то – карты на стол! Покажите картины.
S. I.: Я привёз Вам несколько этюдов.
P. G.: Этюды? Давайте посмотрим. Но это же перепевы Писсаро и моих мотивов Бретани. Пока это слабовато, но для начала неплохо. Вам, кажется, кое-что дано.
S. I.: Благодарю, Ваша честь. Вы строгий судья. Но мне эти Ваши слова дороже всей самой строгой и въедливой критики. Ведь теперь не достучаться до правды: теперь никому невдомёк, что и Вы не первичны, дорогой Гоген. Увы, Вы вторичны, верней, не Вы и Ваше экзотическое таитянское творчество вторично. Нет, Ваша великая Муза вторична! Эта же Муза уже посещала нашу землю, и где бы Вы думали? На Севере, в России. Наши великие русские иконописцы уже давно, ещё задолго до Вас,
P. G.: Покажите (заглядывает в мой рюкзак, и мы оба вынимаем несколько репродукций русских икон «Апостол Павел», «Макарий Египетский», «Богородица» из Деисусного чина Благовещенского собора и великую «Троицу» Андрея Рублёва).
S. I.: Дорогой Гоген, я вижу Ваши глаза стали ещё более выпуклыми… Вы сразу всё поняли. Теперь удостоверьте Вашей рукой и Вашей подписью, что я вовсе не му… с зашибленным мозгом, что я вовсе не «наезжаю» на нашу икону. Я теперь совершенно в идиотском положении, я не знаю, как из него выбраться. Но Ваша одна подпись решила бы всё… Поставьте здесь подпись, что они и Вы – ближайшие родственники. Разумеется, родственники по добыче красок.
Заминка. Поль Гоген исчезает, потом появляется вновь. Его тонкие губы не могут разомкнуться, они действительно будто склеенные, он удивлён, он ошарашен. Гоген снимает широкополую шляпу, надевает очки, наклоняется ближе к репродукциям. На невысоком, даже узком его лбу появляется испарина. Молчание затягивается и тяготит нас обоих. Я понимаю, что мне лучше убраться подобру-поздорову. Видно по всему, что этот человек, этот дикарь, это «волк без ошейника» страшен в гневе. Но неужели он понял всё? Да, конечно, он всё сразу понял! Но Поль Гоген – великий человек и великий, благородный характер. Посему он, наверно, решит не проронить ни одного лишнего слова, чтобы его не схватили за руку историки искусства. Он понял всё: и насколько он сильней и мощней предшественников, и насколько он хуже и уже их по мысли… насколько его опередили наши русские! Сон внезапно оборвался. Я проснулся в поту. Но, о чудо, на страницах моей рукописи каким-то загадочным образом оказался таитянский рисунок Поля Гогена и его несколько витиеватая подпись, которая гласила:
«Удостоверяю,
Только рисунок пером и подпись Гогена. Разве вам этого не достаточно?
Дорогой отец! Ты прав, твой сын – настоящий библейский мытарь. И как тут, скажи, не быть мытарем, когда в этой стране воздух такой, как будто в ней кто-то нафунякал. Я бежал с родины, как поганый татарин, которого там хотели забить в колодки. Вдогонку я слышал только плевки да погавкивание старух:
– Лети, лети на свою обоср… кацапею. Где б вороне ни летать – всё равно говно клевать.
Хотя бы в одних чьих-то глазах – сожаление…
Теперь о делах. Дедов дом я продал. Теперь в нём живут какие-то армяне и, кажется, начинают его ломать. Вот так-то, отец, теперь у нас на Кубани никого и ничего… В довершение всего… (далее неразборчиво)
Сестра, сестра! Друзей
так в жизни мало…
Здорово, сестра!
Когда я прочёл твоё письмо, мне на минуту показалось, что надо мной обрушился потолок… Твой муж – ужасный лицемер! Он всегда со мной так обходителен, а на самом деле считает меня неудачником? Вот так-то лучше – правда всегда лучше!
Скажу прямо: по части обеспечения обильной пищей моего желудочно-кишечного тракта я действительно неудачник. Но хлебом ли единым жив человек? Вынужден внести пояснения. Видишь ли, сестра, есть в мире вещи, которые пострашней, чем голод физиологический, есть голод души. Душа художника всегда не сыта. Если я за день не напишу двух строчек стихов или двух страниц прозы, если я во весь день не прикоснусь к кистям и краскам – я лягу спать голодным, – и никакими котлетами души не накормишь!
Но твой муж прав, когда говорит, что все художники слегка «чеканутые». Видишь ли, внесу и тут пояснение. Здоровый бычок или, если хочешь, крупный, породистый боров, вроде твоего мужичка, ни на что иное не способен, кроме как на осеменение… питать свою плоть пищей духовной он не способен, искусство – это, увы, удел избранных.
Тут я вовсе не лицемер, как твой муж, и говорю правду. Твой муж – красивый крупный бычок, и дай вам Бог народить ещё деток…
Впрочем, я чувствую, что меня понесло… Заканчиваю, чтоб не наговорить ещё больших глупостей. Несмотря ни на что, я вас обнимаю и люблю и приеду поласкать ваших деток.
ЗДОРОВО, ШТРИХ!