Когда уяснишь для себя ту простую истину, что гармония создается из хаоса: она по крупинке, по песчинке собирается из него, тогда становится понятным и работа поэта по принятию звуков в свою душу. Тогда начинаешь и на «Троицу» Рублева смотреть не как на что-то чуждое поэзии. Прибавим к этому известную мысль о том, что Вселенная – это колоссальная спираль, которая сворачивается или разворачивается, это уж как кому угодно, прибавим к этому, что и жизнь наша на земле – это все та же спираль. А теперь соедините в себе эти две мысли: снятие звука (цвета) с надмирных высот и внесения их в мир. Теперь гляньте на «Троицу» Рублева. Первое, что видите вы – это круг, в какой вписываются три ангела. Если немного постоять, подумать, то это будет круг, похожий на спираль…
Стоп, мы подошли к самому важному, самому существенному в знаменитой «Троице» (тут я снова прибегаю к своим личным чувствованиям).
Линия, пятна красок, движки, заливки в сумасшедшем вихре и при этом в поразительной тишине, кажется, сами собой закручиваются в спираль! Да, да. Это самое главное, существенное, это, несомненно, только спираль! Плечи ангелов, линии их рук, ног, седалища, склоненные головы, и даже изогнутый в виде буквы О мамврийский дуб – все это несомненная спираль. Все подчинено вращению спирали.
Теперь, имея свой собственный опыт, свидетельствую: поэтическое видение А. Рублева есть древнейший памятник на земле. Памятник самой ранней поэзии. Нет ничего на земле древнее этого. Наверное, нет. Такое видение на земле вовсе не новость. Но в истекающее тысячелетие оно зафиксировалось лишь трижды: в творчестве Ф. Грека, А. Рублева и П. Гогена. Ваш покорный слуга пытается пролить свет на подобное видение. Это видение имеет цикличность, оно повторяется на земле. Свидетельствую: когда творишь по этой схеме (речь идет о состоянии в мозгу), ясно ощущаешь внутри себя вращение спирали, бурю, вихрь, подъем. Эта спираль скорее туго закручивается, чем раскручивается. Чем туже сужаются кольца спирали в мозгу, чем больше и глубже его угнетение присутствием музы, тем ярче цвет и певучее линии, тем крепче рисунок. Подчеркиваю, то, что у Рублева называется певучестью линии, совершенством композиции и яркостью цвета, то у Пушкина называется размером стиха, его строфикой и благозвучием. Но природа поэтического видения у Рублева и у Пушкина, принципиально разные. Если Пушкин только поэт, то Рублев и поэт и художник.
Еще о спирали. Взгляните внимательно на фрески Феофана на Ильине улице, гляньте на его «Успение», взгляните на Архангела Михаила Рублева, на его «Троицу». Скользните взглядом по таитянкам Гогена (особенно в полный рост), скользните взглядом по моим вещам. Неужели надо объяснять, что это одни и те же краски, плоскостность рисунка, одни линии, каким как будто хочется свернуться в спираль? Эти как будто одни и те же краски, но все это сделано разными людьми, все это сделано людьми разной энергетической мощи.
Поспорьте со мной. Хотя Ф. Грек, А. Рублев и П. Гоген уже давно не спорят.
Повторяюсь и еще повторяюсь, я адресуюсь к состоянию. Я настаиваю, я делаю акцент на состоянии. То, что у поэта зовется метафорой, то у нас зовется краской. То, что в стихах зовется мужской, женской или опоясывающей рифмой, то на холсте зовется каркасом рисунка, линией, а в иконе – прорисью. То пространство, что на бумаге отведено под буквы, то в иконе заливается роскрышью, а затем красками (минералами, толчёными на стекле вместе с эмульсией). Напоенные светом и красками строчки поэта остаются жить по принуждению. В таком же напряжении (или принуждении) остаются и краски, хозяин такого действия – мозг поэта. Мозг поэта в эту минуту подобен кратеру; раскаленная, расплавленная магма – это сокровище! Поэт скажет: и… камера пыток!
По движкам, заливкам, плавям, пробелам А. Рублева или Ф. Грека можно судить о состоянии. По динамике и совершенству рисунка – по глубине их самоуглубления.
«Троица» Рублева, выполненная масляной краской, выглядела бы чудовищно неправдоподобной. Рисунок «Троицы» не настолько силен, чтобы быть звучным в масляной технике.
Краски Ф. Грека в новгородских фресках – это такая же энергетическая мощь, какую мы видим в таитских работах Гогена. Но краски Ф. Грека – это скорбная система, краски же Гогена – это радуга.
Легкий, подвижный мазок Рублева, его пробела, притинки, его точно «дымом писаные краски» очень графичны. Рублев по рисунку – прирожденный график, но он и прирожденный колорист – краски не толпятся друг подле друга, как у Гогена, краски Рублева поют.
Гоген рядом с Рублевым, как тяжеловес, который месит глину ногами. Рублев – изящная скаковая лошадь…
Схватите под уздцы такую лошадь, не получится. Характер Рублева все же норовист. Нельзя не иметь упрямого норова, рождая на свет упрямые краски.
Когда Рублев писал свои иконы, ему пели не только ангелы. Его мощным порывом ветра пригибало к земле. Он не уступил ветру ни пяди. Краски Рублева – это расщепление спектра цвета под порывами ветра.