— Не беспокойся, Аллен, — не останавливаясь, вдруг сказал Мана. — Все эти люди уже давно мертвы, так что спасать их незачем.
Донельзя ошарашенный этой новостью «пассажир», сглотнув, спросил:
— Что значит «давно мертвы»?
Мана, промолчав, спустил паренька на землю, так как они отошли на относительно безопасное расстояние; неподалёку располагалась конюшня, пока не тронутая огнём. Аллен, борясь с головокружением, непонимающе уставился на отца, лицо которого излучало самое что ни на есть спокойствие, как будто они не шкуры свои сейчас спасали, а беспечно прогуливались.
— Сегодня днём, — настороженно начал он, — когда я ушёл в город, ты был прикован к постели из-за лихорадки, но теперь выглядишь довольно бодрым.
— Ты прав, — добродушно улыбнулся Уолкер-старший и, видя недоверие в глазах сына, добавил: — Я тебе не враг, Аллен. Не нужно меня бояться.
— С чего ты…
— Можешь назвать это отцовским чутьём, — мягко перебил он. — Я провёл с тобой достаточно времени, чтобы знать наверняка, о чём ты думаешь.
При иных обстоятельствах юноша непременно залился бы предательской краской, однако в данный момент относился ко всему с очевидным неверием.
— Всё, что сейчас здесь происходит — следствие борьбы твоего разума, — продолжил Мана. — Искажённая память восстанавливается под действием силы воли, даже несмотря на то, что сам ты об этом пока не подозреваешь.
Аллен, будучи сытым всем этим по горло, закатил глаза и устало провёл ладонью по лицу, спросив:
— Пап, ну о чём ты? Хочешь сказать, что все те люди, которые погибают там, на самом деле не существуют? То есть всё это нереально?
Собеседник утвердительно кивнул, и юноша, вперившись задумчивым взглядом в землю, медленно помотал головой, думая, насколько всё это бредово звучит.
— Ты не знаешь, чему верить, — сказал Уолкер-старший, подойдя к сыну и положив ладонь ему на плечо. — Это неудивительно, ведь твои воспоминания по-прежнему подавляют.
— А Линали… Что с ней? — не поднимая глаз, спросил он.
— Она в той же ситуации, что и ты.
Без сомнения, если кто и может быть причастен к этому сумасшествию, то только желтоглазый, — заключил Аллен. — Именно он ввязал во всё это меня и Линали, а, возможно, даже Дейзи…
Учитывая всё то, что он видел, с чем сталкивался, возникал вопрос: какова же реальность? Насколько мрачна та, настоящая действительность? Ведь будь Уолкер обычным мальчишкой, разве стал бы объектом внимания чего-то сверхъестественного?
— С самого начала нас с Линали не покидало чувство, что мы давным-давно знакомы. И кажется, теперь ясно, почему, — едко усмехнулся юноша, а после, выдержав паузу, добавил: — Не представляю, смогу ли справиться со всем этим…
Тут Аллен заметил нечто странное: гигантская прозрачная стена, словно искажая пространство, надвигалась прямо на них. Он даже предположить не успел, что бы это могло быть, как та прошла сквозь него и мгновенно исчезла.
— Что за?..
Юноша обернулся. Ни криков, ни разрухи, ни следов огня — всё вернулось к исходному состоянию; весь цирковой состав посапывал в своих жилищах, как ни в чём не бывало. Впрочем, ничего удивительного.
Ощутив дуновение прохладного свежего ветерка, Уолкер-младший, глубоко вздохнул. Осталось выяснить ещё кое-что. Он вспомнил свой недавний кошмар, в котором седовласый мальчик, умирая от рук желтоглазого, указал на надгробие с именем человека, некогда ставшего для него родным: тем, кто привнёс в его серую ничтожную жизнь немало тепла, проявив заботу и доброту; тем, кто избавил от одиночества.
— Когда ты находился в бреду, то говорил о смерти. Своей смерти, Мана.
На лице мужчины появилась слабая виноватая улыбка, при виде которой внутри у Аллена всё сжалось.
Хотелось заткнуть уши, дабы не знать. Остаться в неведении.
— К несчастью, судьба разделила нас с тобой намного раньше, чем хотелось бы.
В этой фразе прозвучали нотки как сожаления, так и смирения. Мана хоть и попытался завуалировать ответ, но сама суть его, вгрызаясь в сознание, ни на йоту не позволила ослабить ту душевную боль, что испытал юноша. Поджав губы и прикрыв глаза, он судорожно выдохнул, сухо констатировав:
— Ты, как и все эти люди, существуешь лишь в моих воспоминаниях.
Мана молча кивнул. Аллен, не желая принимать сие за правду, некоторое время пребывал в мысленных метаниях, ища аргументы, которые позволили бы опровергнуть, уверенно заявить, что это очередная ложь, намеревающаяся сбить с толку, ослабить.
Однако тот самый внутренний голос, что заперт в глубинах подсознания, в этот раз утверждал обратное.
— Я не знаю, что думать, — надломлено произнёс он. — Что мне делать, пап? У меня опускаются руки…
Оказавшись в тёплых отцовских объятиях, юноша уткнулся лицом в чужую грудь и затрясся в беззвучном плаче.
— То же, что и всегда, сынок, — улыбнувшись, ответил Мана. — Не останавливайся. Продолжай идти.
***
Какое отвратительное чувство…
Всё, что ранее казалось Линали неправильным, теперь стало откровенно фальшивым.
Фальшивый мир, семья, память.
