Мое возбуждение передается ласкающему меня мужчине, и сейчас в тишине комнаты слышны только наши короткие вздохи и шелест ветра, врывающегося в раскрытые окна. Я провожу ладонями по его груди и животу, наслаждаясь их упругой гладкостью и силой. Мышцы сокращаются под моими пальцами, и из горла Эйриса вырывается тихий стон. Мне нравится. Внутри меня начинает подниматься что-то безумное, дикое – чудовище, которому доставляет удовольствие смотреть, как глаза лежащего подо мной мужчины заволакивает пелена страсти, превращая их в два бездонных серебряных омута, слышать его хриплый, жаркий шепот, умоляющий меня дотронуться до него.
- Вот так, ма Доммэ, пожалуйста. Да… здесь… еще…
И я упоенно трогаю могучее тело воина, бешусь от накатывающих на меня всплесков блаженной неги, наклоняясь, целую его губы, и едва не кричу, когда касаюсь грудью его обнаженного тела. Я вся словно оголенный нерв, натянутый и звенящий. Эйрис сбрасывает меня с себя так быстро, что я не успеваю и замереть на полувздохе, как оказываюсь завернута в его жаркие руки, помечена его телом, покрыта его шелковыми поцелуями. Он целует так, что я осыпаюсь в его руках песком сквозь пальцы. Разве можно сравнить поцелуи Тая с тем, как целует меня Эйрис? Это все равно, что перепутать сквозняк с обезумевшим огненным штормом, сметающем все на своем пути, и я горю в нем, ненавидя собственное тело, так подло предающее мою необъятную ненависть к этому жадно целующему меня мужчине. Его руки на моем теле кажутся такими правильными, такими уверенными, требовательными и трепетными, играющими на мне, словно виртуозный мастер на милой сердцу скрипке - страстно, безумно, неистово, на надрыве струн, извлекая волшебные звуки. И кажется, что их не две, а сотни. Они повсюду – гладят, исследуют, обжигают, ласкают, обволакивая меня своей невыносимой нежностью. Напротив его глаза-убийцы, кромсают меня заточенной сталью своего алчного, горящего безумием, взгляда. Он отравил меня ядом своих ласковых слов, заразил своей безрассудной страстью. Я тлен, я пыль, я пепел в его руках.
Мне так хорошо, что я, не задумываясь и не сожалея, позволяю ему трогать себя там, где меня не касался ни один мужчина. Я кричу от этих бесстыдных ласк - они сладкая мука, они невозможное наслаждение, они изощренная нежная пытка. Я разрешаю ему так много… Я разрешаю так много себе… Я просто переступаю черту, отпуская свой стыд, раскрываясь ему, позволяя заполнить собой. Боль, которую он мне причиняет, такая правильная, такая возбуждающе-дикая. Он замирает, позволяя привыкнуть к себе. Боль и наслаждение смешиваются в гремучую смесь, рвущую мое тело на части, и я двигаюсь, требуя продолжения. Не хочу, чтобы останавливался… Не сейчас. Мне мало. Хочу еще. Хочу тереться о его кожу, чтобы чувствовать грудью его грудь. Глажу его руками. Гибкого, упругого, мощного. Выгибаюсь навстречу его яростным толчкам. Сладко. Горячо. Невыносимо хорошо. Воздух плавится, вбирая в себя жар наших взмыленных, извивающихся тел. Время замирает, а потом разлетается на осколки, разбитое нашими беснующимися стонами. Пустота в голове, невесомость в теле, и только голос нежно целующего меня мужчины, как путеводная нить, возникает из вязкого дурмана:
- Ма Доммэ. Ма солле. Эрэс ма аккантэ…
Что со мной!? Почему ее слова ранят больнее стрел? А эта ненависть во взгляде режет меня без ножа. Она мучает меня. Издевается надо мной. Я не могу найти защиты от яда ее мерзких слов. Остатки разума твердят «не делай этого, ты пожалеешь», но болеющее ею тело не слышит его увещеваний. Я голоден, зол, безрассуден. Я трепыхаюсь в кромсающей мою душу агонии, и лишь она может предотвратить мои невыносимые страдания, только ее прикосновения способны загасить терзающую меня изнутри боль. Я набрасываюсь на нее, рву одежду, впиваясь губами в восхитительную грудь. Я пьян без вина. Я ошалел от вкуса ее губ, от ощущения ее бархатистой кожи под моими руками, подо мной. Она бьет меня и царапается, а я захожусь в экстазе. Ее прикосновения - мое спасение, ее удары - мое счастье, ее крики - моя музыка. Она мой страшный сон, мой жуткий кошмар, мое наваждение.
- Подожди, - голос такой тихий, хрустальный, переливчатый, он оплетает мое израненное сердце серебряной нитью. Я брежу, я сошел с ума. Кто эта женщина, оседлавшая меня, как жеребца? Чьи руки скользят по моему горящему огнем телу? Моя златокудрая тэйра заставляет меня стонать от удовольствия, а я умоляю ее продлить эту пытку.
- Еще… пожалуйста. Вот так.
