— Потому что ты вне себя от радости, что оказался прав. И в обмен на помощь я соглашусь на все, что угодно.
— Даже убьешь? — он прищуривается и смотрит очень внимательно. Киваю, не раздумывая. Да, я чудовище. Да, не имею права ставить жизнь Кэтрин превыше чьей-либо. Но мне плевать. — Кто она для тебя? — снова без слов понимает Максвелл.
— Всё.
Я не задумываюсь над ответом, потому что, во-первых, давно для себя это решил, а во-вторых — врать дяде бесполезно. Он молчит долго. Очень, очень долго.
— Отвечу тебе завтра.
— Даже не спросишь, что именно нужно? — Максвелл равнодушно пожимает плечами:
— Под корень вырезать выродков, которые прятались за моим именем, вроде «Чёрный Лотос» и всех, кто угрожает твоей Катрине.
— Кэтрин.
— Написано — Катрина Натали Фостер.
Он узнал все за пару часов?
— А ты не стареешь.
— Приходится держать себя в форме, малец. Хватит про дела. Расскажи о себе.
— А то ты не знаешь, — усмехаюсь я.
— Одно дело — читать отчеты, другое — слышать напрямую, — ничуть не смущается Бекер. Мы говорим почти до рассвета, а потом я долго бреду в сторону отеля.
Такси брать не хочется, мне необходимо какое-то время просто побыть одному.
То, насколько замерз, понимаю, только оказавшись в тепле номера. Кэт крепко всё ещё спит, сбросив одеяло и свернувшись клубком.
Снотворное действует. Накрываю, скидываю одежду, устраиваюсь рядом и осторожно привлекаю к себе.
— Люблю тебя.
Перебираю растрепанные пряди, целую теплую макушку, глажу, раньше вывихнутое, плечо. И понимаю, что никогда себе не прощу.
— Уже сегодня, я покажу тебе Лондон. Проведу по местам, к которым, не испытывая особой любви к этому городу, все-таки сумел привязаться. А может быть, мы целый день проведем в постели? Такой вариант меня тоже устраивает.
А пока…спи несчастье.
Кэтрин Фостер.
Будит меня солнечный луч, нахально пригревшийся на щеке. Голова почему-то тяжелая и мутная, но на это наплевать совершенно, потому что стоит открыть глаза, и взгляд утыкается в коротко стриженый затылок.
Вчерашняя ночь вихрем проносится в сознании, пробегает сладкими мурашками по коже и оседает приятной тяжестью внизу живота.
Рони…
Его руки — по животу, груди, бедрам. Горячие губы на ягодицах. Жаркие прикосновения. Шепот в самое ухо. Проникновение, болезненно-сладкое. Выкручивающее нервы мучительное удовольствие.
Его стиснутые от желания продолжить немедленно зубы. Сорванное дыхание. Понимание, что сдерживается он только из-за меня.
Глубокие, жадные поцелуи. Мои руки вокруг его шеи. И взрыв, уносящий куда-то за пределы.
Осторожно, чтобы не разбудить, утыкаюсь носом в затылок и прикрываю глаза. Я могу пролежать так вечность. Только теперь понимаю, что впервые вижу его спящим, впервые просыпаюсь с ним рядом, впервые могу воровать минуты бесценной близости, когда он кажется таким уязвимым и беззащитным.
— Люблю тебя, — шепчу одними губами. — Люблю до безумия.
— Фостер, — хрипло раздается в ответ. — Какого хрена ты вчера не задернула шторы?
Чуть не подскакиваю на кровати. Он ведь не слышал?! Не знаю почему, но признаться вслух пока еще страшно.
— Дай подумать, — обнимаю обеими руками и сильнее зарываюсь носом в затылок. Теперь уже можно, теперь он совершенно точно проснулся. — Может, потому что сразу от двери ты притащил меня в кровать?
Аарон разворачивается ко мне лицом. Смотрит внимательно, выискивает что-то понятное ему одному, и я не выдерживаю — запускаю ладонь в его волосы, схожу с ума от того, как пряди скользят между пальцами черным шелком…
— Доброе утро, — почти шепчу и несмело улыбаюсь, очень надеясь, что опять не краснею. И хоть в голове еще туман, потянуться и прижаться щекой к его виску кажется самым правильным, что сейчас можно сделать.
— Как спалось? — тихо спрашивает он.
— Лучше всех, — голос чуть дрожит от захлестывающей с головой нежности. А потом его рука гладит между лопаток, и мыслей не остается вовсе, только горячая волна, медленно ползущая по спине вниз. Сорвавшийся было стон он перехватывает поцелуем — долгим, глубоким, неторопливым. — Рони, — шепчу я, на секунду оторвавшись от его губ.
— Рони…
— Что? — легкие касания по щеке, виску, скуле. Мотаю головой и целую уже сама, отпихиваю одеяло, перекидываю ногу через его бедра, укладываюсь сверху, вжимаюсь всем телом и не могу сдержать сдавленного стона. Хочу, чтобы так начиналось каждое утро с ним. Хочу, чтобы не переставал гладить меня по спине.
— Опоздаем на завтрак, Фостер, — раздается в ухо его голос. Я бы почти повелась, не звучи он столь хрипло.
— На хрен завтрак.
В ответ получаю укус в плечо:
— Сколько раз я просил не выражаться…
Затыкаю поцелуем, и в отместку мне тут же прикусывают язык, но это не больно, это одуряюще хорошо — до нового стона, до жаркой дрожи… А его пальцы разминают каждый позвонок, выглаживают, заставляют дрожать, и в какой-то момент я осознаю, что уже притираюсь бедрами, а рукой шарю по покрывалу, ища отброшенную с вечера пачку.
