Михалыч решил в последний раз взять с собой Душмана. В следующем году он уже на промысле не будет – стар. Зыба и Кукша убежали вперед, а Душман остался с нами. Трусил рядом. Но, когда издалека, через лесные шумы долетели до нас отзвуки лая, бросился бежать в том направлении. Дальнейшее было привычным. Я лишь стал прикидывать – по каким еще неиспытанным дебрям придется нам лазить, и покорно двигался за Михалычем. Те же огромные, словно застывшие осьминоги, выверты корней упавших деревьев, молодая лесная поросль в сушняке и ломаные, разной величины, пни. Но, как говорится, скоро сказка сказывается. С полчаса пробивались через плотный лес, пока отчетливо не услышали голоса лаек. Даже я уловил, что лай какой-то особый. Так они еще ни разу не изводились в злобе. Михалыч послушал и тихо сказал: «Берлога!» Прошлась по моему телу едва ощутимая оторопь, но вида я не подал, легко с нею справившись. Гляжу на Михалыча: на что он решится? Глаза у бывалого охотника всегда с прищуром, как бы таящиеся под веками, несколько приоткрылись, блеснули каким-то особым блеском. «Будем брать!» Легко сказать: брать. А как это сделать? Из меня медвежатник никакой. Но я понимал, что Михалыч надеялся не на меня, а на верных собак. Он приказал мне отойти в сторону и прислониться к дереву, чтобы стать не особенно заметным. «Сними рюкзак, взведи затвор винтовки и держи топор в руках», – распорядился он, а сам сдернул с плеча ружье, которое носил с собой все дни охоты и стал медленно двигаться среди деревьев. Постоял я минуты две и тоже тихонько двинулся – любопытство подавило благоразумие. Вдалеке, у кучи валежника, плотно занесенной снегом, изводились в лае все три собаки. Михалыч поднял ружье, но я никак не мог понять, в кого он целится, и сделал пару шажков в сторону. Широкий пласт снега на куче валежника вдруг медленно съехал с толстой колодины, обнажая под ней темную щель, и в этой щели закачалось какое-то сероватое пятно. Миг – и я различил округлую голову медведя. Посунувшись пару раз туда-сюда, зверь вынырнул из своего убежища почти наполовину и попытался поддеть лапой прыгающую перед ним Кукшу.
Я никак не запомнил свое состояние в эти мгновенья и не хочу кривить душой. Даже время как бы замедлилось в моем восприятии. Казалось, что все происходит в каком-то замедленном темпе. Лишь после, мысленно представив каждое движение зверя, собак и Михалыча, понял, что тогда пролетело не больше пары секунд.
Резко ударил в уши хлесткий выстрел. Медведь грудью лег на край сухолома, будто ему кто-то сверху стукнул колотушкой по затылку, и той же лапой, которой пытался поддеть Кукшу, продолжал загребать снег. Второй выстрел, и он затих. Собаки, тесня друг друга, с визгом и рыком кинулись шерстить убитого зверя, а Михалыч, оглянувшись, поманил меня рукой и неторопливо перезарядил ружье. Короткая пробежка, и я около него. Краем зрения успел заметить в снежном развале ярко-красную змейку, ползущую от головы медведя. «Готов!» – как-то слишком обыденно сказал Михалыч, будто не завалил опасного зверя, а отрубил голову домашнему петуху. «Так просто?» – удивился я. Он усмехнулся: «И хорошо, что так обошлось. А ты ждал ярости, борьбы? Это он собак побоялся. Высовывал голову, изучая обстановку. Я ему и послал под ухо две пули. Без собак к берлоге лучше не подходить…»
Едва-едва, с помощью жердей, используемых в качестве рычагов, выволокли зверя из берлоги и, поработав топорами, расчистили небольшое ровное место. Медведь оказался огромным. Если бы он поднялся на дыбы, то был бы выше меня. Невольно вздрогнул, представив себя в его лапах. Но особо фантазировать было некогда: Михалыч велел шевелиться, принести рюкзаки. Пока зверь еще теплый и светло – его надо было разделывать.
Взяв медведя за лапы, кое-как, опять же с помощью жердин, перевернули его на спину и принялись за неприятную работу.
Завидно ловко работал Михалыч ножом. Я лишь в качестве ассистента бегал вокруг распластанной туши. Держал то одну ногу, то другую. Кое-что подрезал своим ножом по указке промысловика. Оба испачкались в крови, но не до осторожностей. Зимний день короток, успевай – лови момент. Ножи быстро затупились. Нашел в рюкзаке немного наждачной бумаги – она и выручила. Мороз был сиротский, и теплая кровь парила на воздухе. От сырой туши неприятно пахло. Где-то в глубине подсознания робко шевелилось чувство жалости. Но за суетой быстро ушло.
Управились с разделкой зверя уже в сумерках. Разрубив тушу на подъемные части, перетаскали мясо на край леса, где может зависнуть вертолет. Накрыли его шкурой и закидали снегом. Я привязал к верхушке небольшой сосенки окровавленную тряпку. До профиля сделали зарубки, и уже в полной темноте добрались до избушки…
