9.12… Весь день упаковывались в мешки, готовясь к встрече вертолета, перетаскивали вещи в пойму, на плотик и долго дискутировали по поводу вчерашней охоты, моральной состоятельности убийства большого зверя. Прибрались в избушке, спрятали картофель в погребок под избушкой. Михалыч оживился и сказал, что если вертолет не прилетит до двенадцатого, то пойдем заряжать ловушки и будем промышлять дальше, до Нового года. Запас продуктов позволял нам это, а мяса теперь могло хватить и на больший срок – и на еду, и на прикорм…
Чтобы не прозевать вертолет, весь день провели на улице. Приготовили дров для костра, который намеревались развести у плотика, чтобы пилоты сразу сориентировались, где мы. Вечером устроили помывку, а то от нас так несло медвежатиной, что самим было противно…
10.12… Пилоты нас не подвели. Вертолет прибыл вовремя. Спокойно погрузились, Долетели до оставленной у профиля медвежатины. Все забрали, включая шкуру. И вот я дома, дописываю недописаное и размышляю о том, что в памяти моей осели события лишь одного промыслового сезона, а ведь у Михалыча их было не меньше трех десятков! Сколько видано – перевидано, пережито!.. Вот бы развернуть все!.. И тут же – пока не отошел духом и телом от впечатлений и немыслимых физических нагрузок, гоню отвратные мысли о следующем сезоне. Но глубоко-глубоко в душе что-то начинает щекотать меня – снова поеду.
Еще крепок в свои немалые годы Анатолий Канушин. Еще нет-нет да и охватит его промысловая горячка, потянут таежные путики, осветлит душу звонкий собачий лай, встряхнет, пробьет током тепла от добытого соболя. И снова горячий чай с травами перед темным, занавешенным таежной хмарью окном, на котором плывет светлое пятно от керосиновой лампы, широкие нары, застланные под матрасом лапником, дух от которого не проходит месяцами. Темные углы зимовья, по-своему таинственные и притягательные, хранящие личные тайны охотника-промысловика. А самое главное – тайга, с ее вечной новизной, нескончаемыми просторами, ласкающими взгляд, с опасностями и радостями.
Чтобы за долгий, девятимесячный, срок не утратить духовную связь с естественным природным биополем, поддерживать в душе определенный настрой, таежник с особой любовью создал впритык к своему гаражу просторный вольер, в котором живут целые стайки диких птиц: щеглы, снегири, синицы, клесты, кедровки – всех и не перечесть. Тут же декоративные курочки, утки… В отдельном помещении его страсть – голуби, и только дорогих, элитных пород. За глухой стенкой гаража нет-нет да и потявкивают незабвенные помощники охотника – лайки. Их три. В небольшом прихожем помещении гнет спину от доброй ласки хозяина, тая хитринку в глазах, черный кот Егор. А вдоль вольера округлился небольшой скверик, на котором осветляют взгляд редкие цветы, бьет небольшой фонтанчик, декоративно обустроена скамейка для отдыха. Все ухожено, прибрано…
За неоднократное посещение этого своеобразного уголка я ни разу не видел, чтобы Михалыч – так его называют друзья, пребывал в состоянии апатии или, тем более, лени. Он постоянно куда-то торопится. Что-то ему надо сделать, чего-то он не успевает, что-то планирует, кого-то ждет, ищет, поругивает или хвалит – непрерывное движение ума и духа. Ко всему этому Анатолий хотя и отошел непосредственно от дел, связанных с сохранением региональной элиты западносибирских лаек, но постоянно следит за ее состоянием, помогает организационно и финансово проводить полевые испытания собак по белке, кабану, медведю… Содействует благоустройству базы. И что удивительно, нежданно-негаданно накатившаяся перестройка не пошатнула Анатолия Канушина ни духовно, ни морально, ни социально. Успел он организовать кое-какой так называемый малый бизнес и успешно ведет его, более-менее обеспечивая материально и свою жизнь, и жизнь близких ему людей, позволяя себе претворять в реальность те замыслы, которые необходимы ему для жизненного равновесия. Находит промысловик время и для любительской охоты, начинающейся обычно на пару месяцев раньше промыслов, и на посещение матчей большого хоккея, и на поиски редкого огнестрельного оружия для своей коллекции… И дай ему Бог долгие силы на все это.
К добру гребись, а от худа шестом суйся.
Беда вымучит, беда и выучит.
Оглядев в последний раз закуток, Яков плотно затворил двери и завалил вход соломой, чтобы не дуло.
Вдали, за бескрайним полем, тянулись по небу длинные наплывы закатных красок, с двух сторон охватывая пространство. Стлался низом устойчивый ветер, нагоняя из темных далей обжигающий холод и вороша верхний слой рыхлого снега.
Яков, отворачиваясь от ветра, проскочил в овчарню. В полумраке избушки он увидел Таисью, поившую ягненка из пузырька с соской; овец, сбившихся в кучу поодаль; длинный шесток, усиженный курами; и двух больших серовато-белых птиц в углу.
– Да не поддавай ты, не поддавай, шмуленок! – без зла ругалась Таисья. – Больше все равно не будет, а пузырек выбьешь.
