От обилия света на миг потемнело в глазах, холод дохнул в лицо. Яков, пригибаясь, шагнул следом за Дедовым, за угол, и прислонился спиной к глухой стенке. Слышно было, как в сеннике рокотал трактор, лаяла где-то собака и беспокойно стрекотала сорока. Короткая тень прятала их. Дальше, в нескольких шагах, снег блестел, а под стенкой отдавал незаметной на первый взгляд синеватостью, будто залитый обратом. Именно в обрате – этой отсепарированной от всех жиров жидкости, наблюдал Яков похожую, растворенную в белизне, синеву.
– Эй, Рогачев! – услышал Яков Верин возглас. – Идите ко мне. Что-то у вас вес с ходками не сходится.
Послышались оживленные голоса. Хлопнула дверь конторки.
– Ты побудь здесь, – тихо сказал Дедов, – а я к трактору сбегаю.
Он скрылся, и Яков вдруг вспомнил своих детей: сынов – Ивана и Петра и дочь Александру. Тяжело пришлось поднимать их после ранения. В чужой стороне не шибко развернешься с хозяйством или достойной работой – там своих желающих пожить в достатке предостаточно. Только и оклемались, как в Союз вернулись. Петр пошел по стопам отца – пограничник, офицер, служит на Дальнем Востоке, дочь – работает доктором на Урале, а Иван закрепился в своем городе. Разлетелись, разъехались, бросили деревню. У егеря тоской жулькнуло сердце. «А сколько пришлось жилы рвать, готовя их к жизни! Теперь вот одни в старости. Только друг на друга с Тасей и надеемся…»
– Здесь все, не ошиблись! – Перед Яковым возник Дедов, оборвав и его мысли, и его нежданную тоску. В одной руке он держал двуствольное ружье, в другой – зайца. – Пойдем в конторку!
Отворив двери, Яков оказался лицом к лицу с усатым парнем и на миг растерялся. Он знал, что сила у него еще есть, отмахнется, если что, но надолго ли ее хватит. А этот, крепко сбитый, наглый, даже не моргнул, только глаза его сузились. У стола разогнулся другой, тоже неслабак. Но егерь справился с легким замешательством и даже усмехнулся.
– Не ждали небось? Думали, все шито-крыто? Можно еще в заказник нырнуть. – Он полез в сумку за бланками протоколов, шевельнул вроде нечаянно кобуру с пистолетом. – От Землякова еще никто не уходил безнаказанно. Сами это учтите и другим передайте.
Парень резко толкнул его в сторону и кинулся в двери. Но их заслонил Дедов, с ружьем и зайцем в руках.
– Сопротивление бесполезно, сдавайтесь! – крикнул он не то шутя, не то в испуге.
– Вы знаете этих людей? – спросил Яков у Веры, делая вид, что незнаком с учетчицей.
Вера замешкалась, переводя взгляд то на парней, то на Якова.
– Повторяю вопрос, – гнул официальщину Земляков. – Знаете или нет?
– Так это Борька Рогачев и Андрей Шилов. – Она все еще ничего не понимала.
– Дура! – крикнул усатый, подаваясь к столу.
– Но, но, остепенись, – придержал его плечом Яков, – а то хуже будет. Сейчас оформим протоколы как положено по закону, распишитесь – и кто куда.
– Не буду я нигде расписываться. – Усатый явно нервничал. Еще бы, хитрили, хитрили, радовались, что отделались легким испугом – и на тебе: влипли, как кур во щи.
– А этот отказ только повысит штраф. Я в твоей росписи сильно и не нуждаюсь. – у меня вон свидетель есть – лесник, тоже на государственном посту. Достаточно того, что он распишется…
По небу пошла хмарь, потащила за собой ночную мглу. Обрамленное позолотой пространство над угольно-черным лесом таяло на глазах, и казалось, оттуда из него рвется свирепый ветер, натягивая на небо беспросветные тучи и разгоняя понизу жгучий холод.
Загнав снегоход в гараж, Яков едва встал с него, так велика была тупая боль в коленях и ступнях. Очутившись в помещении, даже в неотапливаемом, он ощутил вдруг, что нещадно промерз и вконец устал за день. Напряженное тело колотила мелкая дрожь, ноги казались непривычно тяжелыми, как будто унты были со свинцовыми подошвами, и, едва поднимая их, Яков двинулся через ограду к дому.
Навесы и сарайки хранили тот обычный порядок, который не заметен для постороннего глаза, но всегда приятен хозяину. «Опять Тася одна управлялась по хозяйству, – с сожалением и даже некоторой жалостью подумал Яков, подходя к крыльцу, – опять наломалась. Изведу бабу с этой работой и себя вдобавок. – Мысли эти пронеслись быстро, с перескоком, с душевной тревогой и осознанием вины. – А как бросить заказник? На кого оставить? На Гамаша? – Он стал обметать забитые снегом унты. – Нет, я дождусь пока таких охотоведов, как Гамаш, повыскребут из природоохранной системы, тогда и на покой уйти не совестно…»
– …Закоченел, губы не шевелятся! – кинулась к нему Таисья. – Это надо же целый день просидеть на мотоцикле, как сорока на колу! Угробишь последнее здоровье. – Она потянула с онемевших плеч Якова форменный полушубок. – И чего ты так бьешься за этот заказник? Свет, что ли, он для тебя в окне?!
– Свет, мать, свет, – согревался телом и душой Яков, – после тебя только.
– Доездишься, хватишь чахотки, – притворно ворчала Таисья, снимая с мужа отсыревшие унты, – кто будет за тобой ходить? Звери?
– Ты, мать, ты…
