Этот полусерьезный-полушутливый разговор был глубоко понятен и Якову, и Таисье. Он успокаивал их, держал в той душевной близости друг к другу, к которой они привыкли за долгие годы совместной жизни и без которой ни он, ни она не представляли своих отношений, да и не могли жить.
– Где все же пропадал день-деньской? У меня руки отсохли таскать воду скотине.
– А в Гороховку ездил на чай к одной, – пошутил Яков.
– Видно, что с чаев вернулся, – усмехнулась Таисья, – закостенел весь.
– Браконьеров следил, мать. В заказнике напакостили. – Яков прилег на диван. – Потом ловил.
– А мне все переживание. – Таисья понеслась в кухню, загремела посудой. – Кончал бы ты эту работу. Пенсионер уже. Дома делов хватает.
– Потерпи маленько. – Яков чувствовал, как тело наливается теплотой, как мягко уходит из него усталый гуд, и блаженствовал. – Вот наладится все как надо, с добром, по законам и уйду.
– Когда это будет? – шумела на кухне Таисья, разговаривая через открытые двери. – Сколь ждем обещанного блага, а оно, как рыба из ладони, куда-то все ускользает. И конца и края не видно неразберихи. Голову потерять можно. Они ведь, эти браконьеры, и подстроить что-нибудь могут.
– Шибко-то не подстроят: от Гамаша были – начальство какое-то, а начальство только по работе насолить может – переживем. Сегодня гороховских с лесником прищучили. Пощелкают зубами, да на том и съедут. Я ведь при исполнении, если что, и вооружен.
– Ну вот, видишь! Ты тут свою правоту доказывал, а Гамашу на нее наплевать – он кучеряво жить хочет.
– Долго не накучерявится, обстригут. – У Якова смыкались веки, и он проваливался в небытие.
Таисья еще что-то говорила, но Якова уже накрыл тяжелый сон.
Улица синела предрассветной мглой. В небе, над избами, пробивались языки зоревого расплава, и по настывшим узорам у рамы, по дыму из чьей-то трубы, Яков решил, что день будет умеренно морозным и тихим.
– Сегодня в лес поедем на лошади, – крикнул он Таисье, глядя в окно, – сена завезем в кормушки да осинок подпилим! Вот только в фермерскую контору схожу.
– Зачем туда-то? – Таисья появилась в дверях комнаты. Лицо ее было еще полусонным, чуточку одутловатым.
– Хочу озадков для прикорма выпросить. В займище давно не обновлял кабаньи кормушки, а в сарайке у нас всего пару мешков осталось. Их бы для лебедей сэкономить. Разговаривал я с Гамашом на эту тему – он посоветовал искать комбикорм у нас в районе, по деревням. Обещал прибавку к премии, если что выгорит.
– Жди, рассунет тебе Пискунов. У него среди зимы снега не выпросишь, а ты захотел комбикорма, – не одобрила его намерений Таисья.
– Испыток – не убыток, – отпарировал Яков.
Когда он вышел на улицу, стало совсем светло – белый день. Солнце пряталось где-то за редкими тучками, и мороз поутих, потому что холод и солнце зимой рука об руку ходят.
Улица, одна-единственная, некогда длинная и ровная, а теперь куцая, в «шрамах» брошенных усадьб, была пустынной и тихой. Яков всегда с горькой болью смотрел на ту часть деревни, где вместо бывших дворов зияли обширные пустыри, и не раз вспоминал деревню совхозную, большую и добротную. С первых лет развала Союза резко изменилась судьба Приозерки. Стоявшая на отшибе, в стороне от больших дорог, она сразу стала хиреть и разъезжаться. Отсутствие работы, хоть какой-то культурной отдушины, закрытие школы, клуба и библиотеки – стали роковыми для молодежи, и все, кто стремился к нормальной жизни, подались в город. Вместо коренных приозерцев, связанных друг с другом житейскими узами, родством и дружбой, поплыла к ним перелетная шелуха, разбавила и размыла основу деревни, сломала ее устои, сложившиеся за века. По-иному пошли отношения между людьми, по-иному они стали относиться друг к другу, по-иному воспринимать такие понятия, как совесть и честь, и дальше, и больше.
– …Ну а тебе что? – спросил управляющий объединенным фермерским хозяйством Пискунов, когда Яков присел на свободное место у стены, дождавшись окончания разговора начальства с работниками фермы. – Опять за лебедей пришел просить?
– И за них, и за других, – шутливо отозвался егерь. Он знал, что Пискунов – человек настроения и важно подыграть ему вовремя. Их разделяли по возрасту всего два года, но, в общем-то, малое это время спасло Пискунова от участия в афганской заварухе, а за год боевых действий пять простых лет дают. Оттого и неимоверно разошлись их дороги по жизни, растворились духовно. Пискунов относился к тем людям, которым в свету были деньги и весомый доход, неважно, каким путем и какой ценой добытые. Он и раскрутился всякими правдами и неправдами в кооперативной паутине, подгреб под себя несколько фермеров, объединил в одно целое, став единоличным управляющим. Егерское дело он считал несерьезным. – Ну, давай, давай, выкладывай что к чему. – Пискунов поджал тонкие губы. Глаза его сразу потеряли насмешливый блеск, стали холодными и почти бесцветными.
