Поземка все зыбилась над полем, заваливая неровности и заметая все следы. Ровные ленточки от лыж и гусеницы снегохода едва обозначались через ползучие струи снега. Рытвины от колес автомашины тоже округлялись, а уж следы наглого разбоя в заказнике и вовсе исчезали. «Вот и шито-крыто все, – с глубоким огорчением тянул мысли Яков, – будто ничего и не было. Кто-то ублажился, а одним зверем стало в природе меньше…»
Больше суток дул жесткий западник. Море гудело и трепыхалось, По отмели хлестали водяные космы, накрывая песок лоскутами пены.
Лебеди спрятались под каменным козырьком и сидели, прижавшись друг к другу. Укрытие и неподвижность помогали им бороться с голодом и непогодой. Птицы чувствовали, что ненастье скоро кончится, и терпеливо ждали.
Надвигались сумерки, почти неотделимые от земли. Засунув голову под крыло, самец дремал той удивительной дремой, на которую способны только птицы. Он и с закрытыми глазами рефлекторно видел все, что их окружало, слышал тончайшие изменения в адской какофонии звуков. Слух – это единственное, на что могли надеяться птицы в этой опасной темноте.
Самка забилась глубоко под нависшие камни, но и ее лебедь чувствовал, улавдивая трепетание каждого перышка.
К середине ночи ветер вдруг упал, перестало гудеть море, и лебедь поднял голову. Он ощутил одному ему понятную перемену, услышал зарождение нового, северного ветра, ветра с далекой родины, и заворочался в беспокойстве, оскальзываясь широкими лапами на камне. Иной, почти не ощутимый ветер звал его в полет.
Внизу было непривычно бело, но лебедь, по контурам, по заметным ему признакам, угадал родное озеро. Радость, означавшая конец тяжелого перелета, вырвалась из груди птицы: лебедь прокричал мягко и нежно. Сделав несколько кругов, птицы опустились прямо на сугроб в камышах.
Стоял редкий туман. Он поднимался от сырого снега, и зарождаясь в нем, и разрушая его. Со всех сторон доносились какие-то шорохи, шлепки, вздохи, но лебедь знал, что это звуки идущей по степи весны, и не тревожился. Утомленные и голодные птицы некоторое время сидели неподвижно. Быстро светало. Острый взгляд лебедя различал каждую камышинку поблизости, каждый зигзаг извилистой протоки, покрытой снегом. Он знал, что в конце ее, на торфянике, стоят ивовые кусты, на которых теперь вытаяли мохнатые почки, мягкие и вполне съедобные в это трудное время. Медленно, шаг за шагом, он стал подаваться в сторону этих кустов, увлекая за собой самку.
К неодушевленным звукам утра прибавились и звуки живые. Где-то азартно стрекотала сорока, далеко-далеко пробовал бормотать тетерев. От ближней деревни тоже стало больше шума.
В кустах снег мягко пружинил, и даже широкие лапы птиц чуть-чуть проваливались, оставляя заметные отпечатки.
Самка с жадностью склевывала почки с веток, а лебедь ни на миг не забывал об осторожности. За кустами, в крепком заломе камыша, было и постоянное их гнездо – большая куча из года в год наваливаемых друг на друга стеблей тростника и травы. Но в прошедшем году какой-то человек, проникший на озеро ночью, расположился на их гнезде и растоптал в темноте яйца. Лебедка отложила вторую кладку, но время было потеряно, лебедята не поднялись на крыло к отлету, и пришлось их бросить. Таков неписаный закон природы – нужно спастись, чтобы позже продолжить род.
Туман уползал, открывая чистое голубое небо, и лебедь опять не удержался от восторга, закричал протяжно и сильно, заходил вокруг самки, клювом расправляя ей перышки.
Лебедь услышал людей издали: их приглушенные голоса, хлюпанье воды под ногами или под лодкой ясно различались в предрассветном воздухе – и насторожился. Появление людей в глухом углу озера, да еще в такое время было опасным.
Прошло несколько дней, как лебеди обосновались в заветном для них месте. Весна растопила снег на высоких берегах, и он скатился водой в камыши. Не выдержав напора талой воды и солнечного тепла, расползлись по камышам и рыхлые сугробы. Широкое водное пространство кольцом опоясало озеро. Лишь лед на «море» – огромном центральном плесе – и на его заливах оловянно белел, еще мощный и твердый.
Лебеди стали летать на открывшиеся в полях проталины и пастись там. Особенно долго кормилась лебедка. Она начала кладку яиц, и ей нужно было набираться сил для насиживания.
Редкие голоса людей с каждой минутой приближались, и лебедь бесшумно соскользнул с края гнезда в воду. Проплыв с сотню метров, он побежал, гулко шлепая по воде перепончатыми лапами. Несколько взмахов сильных крыльев – и лебедь взлетел. Издали заметил он в камышах две темные фигуры, и дал тревожный сигнал самке. На втором круге лебедь увидел, как и она – белой лодочкой нырныла в камыши, направляясь на открытую воду. Сделав еще один круг, подальше от опасного места, он догнал поднявшуюся в воздух лебедку, и они потянули на далекое жнивье.
– Опять, видно, на старом месте поселились, – заметил лебедей один из пришидших, пробуя ногой дно. – Тогда я, приняв в темноте их гнездо за ондатровую кучку, не заметил закрытые травой яйца и раздавил.
