От деревни тянуло дымком – кто-то топил баню в неурочное время, а в камышах стояли сырость и запах таявшего снега. Прозрачная, с желтизной, вода в протоке темнела на глазах, отражая однотонное небо. Дальше трехсот метров ничего не было видно, и Яков полагался больше на слух. Он знал, что выбраться бесшумно из озера невозможно, и сторожил каждый звук. «Рано те двое не покажутся, – прикидывал егерь, – хотя и долго не выдержат – холодает, а в озере, в той промозглости, на воде и вовсе дрожжи продавать придется: пойдут, как только плотно затемнеет…» Он сидел на колодине. Когда-то кромкой озера прошелся сокрушительный пал, испепелил росшие в одиночестве деревья, и немало таких колодин лежало в займище. Чуть в стороне, незаметный среди камышей, стоял, привязанный к такому же горелышу, Игренька. Яков взял его не без колебаний. Он боялся, что мерин в неподходящую минуту зафыркает или заржет и испортит все его тайные задумки. Но от верхового никакой ловкач не убежит, пользуясь темнотой, а сам Яков догоняльщик неважный. Пришлось рискнуть.
На другой стороне протоки затаился в камышах Дедов, не видно его и не слышно. Настоял он на своем, приехал – не прогонишь. Нет у егеря такого права. Вот и притаились они вместе в тягостном ожидании.
Постепенно, потихоньку потянулись тревожные мысли. Яков стал четче осознавать, что люди в озере нахрапистые, шальные – на все могут пойти, и напрасно он уступил Дедову в его затее. И, чем больше он размышлял, тем неуютнее становилось в темнеющих камышах. Оседавшая сверху ночь ниже и ниже проникала в них, прижимая остатки зоревого света к самой воде и вытесняя из потаенных уголков протоки все светлое и теплое, накопившиеся за день. Яков почти ощущал, как остывала вода, а вместе с ней и его резиновые сапоги. Шерстяные носки с портянками уже не согревали ступни. И то ли для того, чтобы размять ноги, то ли с целью проведать Дедова он поднялся, шагнул раз, другой, прислушиваясь, и тихо пошел вдоль кромки камышей.
Темнота съела все слабые блики на воде, и уже иное освещение гуляло понизу, маскируя все под ночь.
Дедов сидел лицом к потухшему закату и не увидел, и не услышал подходившего Якова. В мутной зыби егерь разглядел в его руке сигарету и остановился. «Дымок-то в камыши тянет, – забеспокоился он, – как бы те, в озере, не унюхали». – Яков глядел на ссутулившегося лесника и, переступив с ноги на ногу, подшумел немного. Дедов обернулся, молча, не вставая, протянул пачку сигарет Якову, качнув ею пару раз. Тот погрозил ему пальцем и пошел назад, разговаривать он опасался: браконьеры могли быть близко – ищи потом ветра в поле.
В деревне загорелись огни. Они плавились бликами на близких разливах, а в небе светились зарева спрятанных далями сел. Когда-то в детстве, в такие же вот мягкие и влажные ночи, Яков любил выходить за ограду дома и слушать прилет птичьих стай. Запрокинув голову, он вглядывался в верховую тьму и представлял живой поток без берегов, течение которого обозначалось с юга на север шелестом и свистом утиных крыльев, приглушенным их говорком…
Но ушли времена великих и неистовых перелетов, живет лишь еще что-то робкое, едва уловимое, и то в тех местах, где пока бьются пульсирующей жилкой, ручейками умирающей реки караванные птичьи маршруты. И, хотя один из таких ручьев протекал через озера заказника, птиц не было слышно. Вместо мягких, как вздох, окрыляюще-тревожных звуков Яков уловил всплески осторожных шагов и застыл, тяжелея всем своим большим телом. Его внимание переключилось на эти вкрадчивые звуки. «Все же опасаются, волки, – с потаенным чувством отрады подумал Яков, – уважают мой догляд, хотя и не ждут меня здесь…» – Всплески стали четче, настойчивее. На протоке показалось темное пятно. Оно медленно приближалось. Яков тихо расстегнул кобуру ракетницы. «Пусть пройдут дальше к берегу, – решил он. – Там им некуда деться. – Егерь напружинил мышцы, ощущая тяжелые удары сердца. – Ошеломить надо сразу, испугать, чтоб легче брать их было в замешательстве…» Чужая война, короткая для него, но не забываемая каждой клеточкой тела, полыхнула жутким страхом ночной рукопашной схватки с душманами, болью порезанной о нож бандита ладони и погасла, оставив слабый шум в ушах. Холодно и остро воткнулась под сердце тревога. Яков съежился, поглядел на небо. Мирно светили звезды, и он, с зябкой осторожностью, с жаром в голове, стал медленно подвигаться на край займища.
Никаких звуков больше не было, и егерь понял, что те двое выбрались на берег. «Пусть радуются, идут в поле, – мелькали у него нескладные мысли, – я их верхом достану…» На какое-то время он словно забылся. Вся его сила, весь дух слились в одно желание – взять браконьеров. Даже перемещался Яков без лишнего движения и вздохов. Ломкие камыши обтекали его без шелеста, и вода под ногами не хлюпала. Большим темным пятном нарисовался на краю камышей Игренька. Узнав хозяина, он потянулся к нему мордой. Яков погладил его, лаская, медлил, боясь преждевременно спугнуть тех, которых караулил. «Юркнут назад, в камыши, и с концом…»
