Домашние гуси уже высиживали яйца, а прожившие с ними всю зиму лебеди сиротливо топтались у маленького оконца овчарни, пробуя клювами прочность прозрачного стекла. По утрам, когда только-только брезжил рассвет, Яков слышал их глухие, протяжные, проникающие в самую душу крики, хлопанье мощных крыльев и тревожился, бросал долгие взгляды в заозерье, пытаясь определить близкую погоду. Он ждал того времени, когда можно выпускать лебедей без риска. Привыкшие к теплу и человеку, они могли не вынести стойких ночных заморозков и скудного корма. Да и торопиться не было смысла: молодая эта пара, а в том, что это пара, Яков был уверен, лишь года через три заведет любовные игры, и то, если окончательно сживется. Все же они из одного выводка, близкая родня вроде, а как в таком случае бывает в природе, егерь не знал. Для него это оставалось тайной. В одном он был уверен, что лебединые пары сходятся на всю жизнь и никогда не изменяют друг другу. «Вот бы людям и поучиться у них верности, – не раз думалось Якову, – а то стыдно даже думать, до чего дошли…»
Для егеря наступило самое горячее время. С рассвета до полуночи мотался он в угодьях, верша их охрану, то верхом на коне по степи, то на лодке по береговым плесам. Матерый лед все еще блестел на «море» влажной солью, не открывая голубого чуда.
С каждым днем теплее и теплее становился воздух, наплывающий на степь с восходом солнца, и Яков, чувствуя его, прислушивался к беспрестанному звону жаворонков, к далеким, звучным, как лесное эхо, голосам лебедей на озере, и радовался, как малое дитя.
Наклоняясь, чобы не удариться головой о стропилину, Яков стал теснить лебедей в дальний угол, отрезая им путь к окошку.
– Не пугай шибко-то, покалечатся! – крикнула от дверей Таисья. Жалея птиц, она отошла подальше, чтобы не видеть, как Яков будет накрывать их старым байковым одеялом.
За долгую зиму лебеди привыкли к Таисье, и она могла бы без особого труда переловить птиц и вытащить на телегу, но отказалась, переживая за них. В далеком детстве она всегда плакала, когда забивали домашнюю скотину, и эта тревожная жалость к животным осталась у Таисьи на всю жизнь.
– Некогда с ними цацкаться, – с напускной суровостью говорил Яков. – Не жар-птицы. – Он старался набросить одеяло на ближнего к нему лебедя. Но тот вдруг остановился, расправил крылья и зашипел, изогнув шею. – Ишь ты, шустрый какой! Защищается! – Яков попятился. – А ты еще сомневалась – самец это или нет…
Накрыв клетку одеялом, чтобы птицы не пугались, Яков пошел за мерином.
Пахло талым снегом и сухим камышом. Вода, затопившая озеро, светилась, как слеза. Сквозь нее видны были и тонкий частокол тростников, и густые островки старой коричневой осоки, и темно-зеленые, с зазубринками, бутоны телореза, и темные плешины незаросшего дна.
Яков толкался шестом, стоя на корме, а Таисья сидела рядом с клеткой в середине лодки. Деревянная плоскодонка скользила легко и бесшумно. По открытым береговым плесам плавали солнечные блики, причудливо менялись. Тихо и спокойно шелестел, вечно шепчущий чего-то, камыш, шумели и стонали в брачных играх лысухи, хохотали чайки, деловито и сдержанно гагакали гуси, и дико, утробно, с гулом на все озеро, токовала выпь.
– Хватит, пожалуй, – опуская шест в лодку, сказал Яков негромко, – с неделю подкармливать придется, так далеко будет плавать.
Таисья быстро утерла глаза концом полушалка, но Яков заметил ее движение.
– Чего это? – грубовато кинул он. – Мокроты вон полное озеро.
Таисья отвернулась.
– Жалко, всю зиму кормила, лелеяла…
– Не головы им отрубаем, а волю даем, – пожурил ее Яков. – Жизнь-то вон какая кругом бьет! Не то что в загонке…
Таисья понимала нарочитую строгость Якова, за которой он пытался скрыть свою душевную привязанность к лебедям, и еще больше распалялась, закрывая лицо платком.
– Брось нюни распускать! – приказал Яков, хмурясь. – Тень на плетень наводить. – Он, тужась, поднял клетку и поставил ее на край растекшейся, как блин, камышовой кучи. – Осенью опять будут хлопунцы, – как бы между прочим добавил Яков, откидывая крышку клетки. – Та пара, что разорили в протоке, наверняка новое гнездо затеет, поздний выводок даст.
– Лучше бы их не было, – сквозь слезы откликнулась Таисья. – Замучилась я. Всю зиму топаешь, привыкаешь, и все на ветер.
– Ясно, лучше. Да кто виноват в этом? Опять же человек…
Лебеди, обеспокоенные незнакомой обстановкой, притихли в клетке. Первым подался из нее самец. Он высоко поднял голову, огляделся и вдруг закричал протяжно, замахал крыльями, и где-то в глубине озера ему отозвался другой лебедь, потом еще и еще, совсем далеко. Под эту перекличку покинула клетку и самка.
– Как хочешь, Яша, я больше не могу так переживать.
Яков наблюдал, как осторожно шли по сплавине птицы, и радовался их свободе, будто его самого выпустили из какого-то плена.
– Можешь – не можешь, душа заставит, – ответил он Таисье.
