– Лодку хотя бы оставил, – поняв, что егерь тверд в своих намерениях, попросил Рогачев.
– Ничего я не оставлю, все конфискую, и лодку в том числе, чтобы она тебя снова не тянула на браконьерство.
– Простил бы на первый раз, мужик, – сквозь зубы цедил Комов. Чувствовалось, что безвыходное, яростное зло бьется в его душе. – Гора с горой не сходится, а мы люди.
– Не надейся! – оборвал его Яков.
Дедов шел сбоку, чуть впереди, светя под ноги фонариком. Браконьеры сзади. Егерь не боялся повторного нападения. Узнанный браконьер, да еще при свидетеле, на это не решится – смысла нет.
– Извини, а, – вновь вклинился в разговор Рогачев, пытаясь в последний раз уговорить егеря. – Ну чего мы там взяли – два десятка зверьков.
– Матки покрытые среди них наверняка были, – начал считать Яков.
– А вот и ружье, – перебил его Дедов, высветив в старой траве двухстволку, и наклонился за ней.
– Ракетницу поищи, – попросил Яков, – где-то тут должна быть.
Свет колыхался, выхватывая из темноты кустики травы, солонцовые проплешины, мелкие лужицы.
– Вон и твоя ракетница лежит! – воскликнул Дедов.
Яков поднял ее и сунул в кобуру.
– Мы дальше не пойдем, – заявил вдруг Рогачев. – Нашего там ничего нет.
– Ну-ну. – Яков усмехнулся. – Хочешь выкрутиться – не получится. Нас двое, и мы оба на государственных должностях – нам вера. А протоколы в таком случае я завтра напишу на свежую голову. Вы же не ждали, не гадали со мной встретиться, ничего не спрятали. Все у вас в лодке. Бумаги я сделаю по совести, ничего не прибавлю. Так что можете топать домой, обрадовать своих близких.
– А может, все же договоримся?
– Сказал – нет, значит – нет! – как отрезал Яков.
– Ну ладно. Ты еще пожалеешь об этом! – отставая, со злом, крикнул Комов.
Егерь промолчал. Если бы ему травила душа каждая браконьерская угроза, то сердце его давным давно бы разорвалось.
Темнота отделяла людей друг от друга дальше и дальше. Только луч фонарика пробивал в ней конусный коридорчик.
– Я их еще в озере услышал, – стал рассказывать Дедов, – и на край подался, хотя ты и велел ждать ракету. Тут свет, пальба, крики. Я бегом. Вижу, один варнак под тобой бьется, а второй тебе руку корежит. У меня в кармане всегда жгут капроновый, я им толщину дерева замеряю. Им я и засупонил Рогачева…
Сбоку зачернела брошенная надувная лодка. В ней кроме весел и старого плаща лежали рюкзак и холщовый мешок.
Яков наклонился, поднял рюкзак и, повернув вниз горловиной, встряхнул его. На мягкое дно лодки вывалилось два полиэтиленовых пакета, вязаная безрукавка и большое белое яйцо.
– Опять лебедей разорили, сволочи! – с болью выругался Яков.
Дедов поднял яйцо. Оно было мраморно-белым, чудно-чистым.
– Назад верни, – сказал он. – Гнездо, поди, знаешь где?
– Не к чему. Птица свое нанесет, лишь бы гнездо целым осталось. А вот если его разорили, то лебедям придется новое строить. Осенью опять нелетные хлопунцы останутся. – Яков вывернул один из пакетов – в нем оказались ондатровые шкурки, аккуратно свернутые и плотно уложенные.
– Так поправить гнездо можно, – не обращая внимания на браконьерскую добычу, все еще переживал за лебедей Дедов.
– Бесполезно, – отмахнулся Яков, считая шкурки, – лебеди раньше меня его проверят и уйдут. Игреньку вон теперь надо искать. Тот, в самом деле, стрелял выше нас.
– Найдем. – Лесник присел на упругий борт лодки. – Поди, сено хрумкает на своем месте.
Яков, пересчитав шкурки и прикинув, сколько было отловлено ондатры, словно потяжелел раза в два. Его неудержимо потянуло вниз, и он без слов опустился рядом с Дедовым, едва не опрокинувшись назад из-за резкого прогиба лодки.
В темном однотонном небе вдруг послышался шум, мягкий, нарастающий, потом звуки: кэ-рр, кэ-рр…
Яков, вздрогнув, поднял лицо вверх, и выдохнул с тихой радосью:
– Шилохвость идет! – Все происшедшее как-то вмиг отошло далеко-далеко, показалось злым сном. В душе у него словно что-то повернулось, что-то доброе и светлое там обозначилось, задрожало созвучно этому шуму и голосам.
– Идет жизнь, идет! – произнес он вслух дрожащим от восторга, голосом и притих, слушая.
Все настойчивее и мощнее накатывалось с юга тепло. Небо наливалось удивительно нежной и сочной синевой, такой прозрачной, что взгляд тонул в ее глубине, а степь горела искрящимся блеском. На стыке той небесной сини и яркой желтизны все плавилось и текло в недоступную взору даль. Оттуда, из этих далей, тянулись за весной птицы, и живее и звучнее делалась лесостепь. И все это: чистые краски, затопившие ввысь и вширь пространство, нестройные голоса птиц, тепло колеблющегося воздуха – создавало свою гармонию весны, и каким бы ни был человек, слыша и видя все это, он становился радостне и добрее…
