– Ну-ну, не торопитесь – никто ваше не отнимет, – заговорил Матвей, вталкивая сено в ясли. Он похлопал корову по лопатке. – Кормим тебя, обихаживаем, а ты никак не раздоешься…
Корова была молодой, трехлетком. До нее Матвей долго держал Пеструшку. То была добрая корова, и удои у нее были подходящие, и жирность молока почти четыре процента. Но на двенадцатом году жизни Пеструшка заболела, два раза падала, чуть Федосью не придавила. Ветврач долго ее осматривал, выслушивал и заявил:
– Корова свое отжила, сбывать надо…
Повздыхали, погоревали да и сдали Пеструшку приемщику с мясокомбината, а эту нетель купили у Егорки Краснова.
– Видно, толку с тебя не будет, – оглядывая животное, все говорил Матвей, – пора уже и раздоиться, а ты все в одних литрах ходишь… – За свою жизнь он держал и видел многих коров, и чутье подсказывало ему, что большего от этой коровы ждать не стоит, хотя годам к пяти-шести всякая корова прибавляет в удоях – так уж природой записано. – Ладно, – как бы утешил себя Матвей, – с этого бы не убавила. – Он отошел от яслей, ловко поймал за длинную шерсть загривка прошлогоднюю ярку и, с трудом удерживая овцу, сунул руку ей под брюхо, отыскивая вымя. Пальцы старика наткнулись на теплую выпуклость живота, и он легонько потискал ее. «Молодец, суягная, через месяц, пожалуй, приплода жди».
Матвей шагнул к отгороженному кутку, в котором похрюкивал полугодовалый поросенок, упитанно-округлый, и прикинул: «Захолодает покрепче, и колоть придется, а то Степановна замучилась чугуны ему таскать с картошкой и отрубями. – Он еще раз оглядел закут и вышел, плотно затворив утепленную соломенными жгутами дверь. – Подкреплюсь сейчас – и за движком. Затеял головоломку и сам не знаю, зачем. Правду говорят, что мал и стар одинаковы в мыслях. А еще говорят: кто на пенсию уходит и не работает, живет без жара в душе, быстро в другой мир отлетает… Вот и на фронте не раз смерти в глаза смотрел, а тут бояться чего-то стал… – Старик передернул плечами. – Лезет всякая чепуха – от одних мыслей свихнешься…»
Матвей сбил с валенок снег полынным веником и рванул двери в избу. Его обдало теплом и стойким запахом варева. Он сдернул шапку и посмотрел на жену, хлопотавшую у печи, кашлянул сдержанно.
– Ничего хозяйство без меня вела, не запустила. А я думал, не доберусь до пола, утоптанного навозом. И сена сьели норму.
Федосья, стукнув ухватом, проговорила с обидой в голосе:
– Да уж не спала до полдня, не гуляла. Пурхалась целыми днями во дворе.
– Ярка прошлогодняя скоро окотится, – поняв ее обиду, перевел Матвей разговор на другое, – вымя налилось.
– Я знаю, – без радости в голосе отозвалась Федосья. – Не шибко-то надо к холодам.
Матвей оглядел залосненные рукавицами узкие печурки большой, почти в полкухни, печки, сложенной на старинный лад, и, стараясь быть спокойным, проговорил:
– Мы с тобой точно рассудили насчет работы: Лихарев вместо меня Егорку Краснова и Сорочкина в кузницу определил. Зашел я поглядеть, что да как, а они уже там…
Федосья глядела в жерло печи. Отсветы огня играли на ее мягком лице, придавая ему выражение легкой печали и какого-то налетного сострадания.
– Не знаешь ты Сорочкина, что ли, – дух еще тот. Наверняка Витьку хорошо угостил. А ты, Матюша, плюнь на их сговор. Первую, что ли, обиду в жизни встречаешь. Их сколь прошло мимо – не счесть.
Матвея окатила теплая волна благодарности к жене, но горькая мысль кольнула: «Попробуй плюнь! Я, считай, жизнь отмахал кувалдой, отбил не только руки, но и свою душу от ржавчины. Плюй – не плюй, все равно обожжешься…»
Он стянул валенки и сунул ноги в просторные тапки.
– Давай летом пчелок купим. – По-своему поняла его недолгое молчание Федосья. – Медок будет, и для души отрада. Вон Игнат, смотри, как бодрится, а послабее тебя и работу давно бросил.
Матвей отвел взгляд на крестовину окна, но ничего не разглядел на улице. Какая-то дымка в глазах затуманила свет.
– Равняешь тоже, – произнес он без обиды. – Игнат всю жизнь работал на подхвате – кто куда пошлет, и у него вон два внука на всю избу воркуют.
Федосья отвернулась. Плечи ее чуть опустились.
– Что теперь делать? Доля, значит, у нас такая. Прошлого не вернешь…
В этот момент Матвей уловил приближающийся рокот трактора, прильнул к влажному и холодному окну. Разбрасывая рыхлый снег, к ограде подкатывал «Беларусь» с прицепной тележкой.
– Движок Митин привез! – Он схватил шапку, сунул босые ноги в валенки и, торопясь, не попадая в рукава, стал надевать телогрейку.
– Все же приволок, – не то с упреком, не то с потаенной радостью за мужа сказала Федосья. – А я думала, поблажишь только, и все.
– А как же! – бросил на ходу Матвей и выскочил за дверь.
– Принимай металлом! – крикнул Митин, открыв дверцу кабины. – С тебя бутылка.
– Ладно, ладно, бутылистый, – в тон ему отозвался Матвей, растворяя ворота, – не снеси столб, а то после этих бутылок от тебя всего можно ожидать.
Толька расплылся в усмешке.
– Скажешь, дядя Матвей, когда это я столбы сшибал?
Трактор медленно вкатился во двор. Выпрыгнув из кабины, Митин протянул руку.
– Здорово, дядя Матвей!
