– О, сорванцы что надо – палец в рот не клади. Старший вчера спрашивает: «Дед, а ты почему ни разу пьяный не приходил?» «Как это?» – говорю. «Ну, чтобы качался и ругался». – К чему он это высказал, не понял до сих пор.
– Детей-то поиспортят с этой выпивкой. – Федосья кинула тряпку на пол, отерла передником руки. – Нет, что бы там ни говорили, а народ раньше душевнее был. Помню, как на посиделки собирались. Песни пели да пряли. Плясали. Выпивки – избави бог! А чтобы парень на девушку голос подал, или она его дураком, или еще как там обозвала, что ты! Позор! Ославились бы на всю деревню. А сейчас что святого-то осталось у таких, как бывший муж твоей Нинки? И жену, и детей променял на водку. И что это за них, за пьяниц, не возьмутся?
– Шустрая ты, – осадил Федосьин пыл Матвей. – Раз – и нашла управу на мужиков. А почему они пьют, не думала? А я думал: человек пьет или от обид и горя при слабости душевной, или от распутства и потери жизненного прицела. Вот и болтаются такие по жизни, как та тряпка на колу, ни дела, ни полдела, а про совесть и говорить нечего. И все это не только от природы зависит, но и от воспитания…
Игнат слушал молча. «Раньше и вправду некогда было пить, – мысленно соглашался он с Федосьей, – работали. Да и все знали друг о друге – деревня-то всегда была навиду, как на ладони, и по тому, кто как показал себя по жизни: и друзей выбирали, и роднились, и женились. Вот и семьи крепкие были. Детей по десятку воспитывали. А сейчас больше двух рожать боятся…»
– Я, пожалуй, пойду, – отогнал он невеселые мысли, – а то помешал вам работать.
– Побудь, чего ты, – попросил Матвей, – не мешаешь.
– Нет, пойду, внуки проснутся, зашумят, бабке с ними не управиться. Я зашел на пять минут, попроведовать…
Дрова загорелись дружно. Отсветы пламени, пробиваясь через круглые отверстия в дверце печурки, заплясали на скобленом полу. Тихое и радостное состояние охватило Матвея. С такой вот железной печуркой рос он и жил в далекое довоенное время. Согревала она его и в избе, и на полевых станах, и там, на фронте, в блиндажах. В глубоком детстве пек он на такой же печке круглые ломтики картошки, прямо на нагретых чуть ли не до красноты боках. Поджаренные ломтики похрустывали на зубах и были до того вкусными, что запомнились на всю жизнь. Сердце у него вдруг пронзила острая боль, и старик съежился, испугавшись. У него и раньше нет-нет да и побаливо за грудиной после тяжелой работы, но не так сильно. Матвей уставился в низкое окно, через которое видно было только свежий сугроб снега за изгородью, и притаился, стараясь вдохнуть больше воздуха, но боль сдерживала вдох. «Не конец ли?» – мелькнула тревожная мысль, хотя весь организм его работал сильно, и сознание подсказывало, что это еще только один из первых звоночков…
Медленно-медленно уходила наплывная боль. В избушке стало тепло и уютно. Матвей медленно встал, все еще прислушиваясь к сердцу, и прошел к движку. Теплый и сухой, тот теперь не казался ему таким безнадежно разбитым. Он подтянул к себе низкую скамейку и присел. «Раскидать его не так трудно, – светло подумал Матвей, – да инструмента нет подходящего. Придется снова в кузницу идти, к Егору…»
Утро было как утро: по-зимнему короткое и бледное, с бесцветным небом и реденькими, как куриное перо, облачками. Лишь у самого горизонта, на западной стороне неба, просматривалась узкая и длинная полоса, настолько плотная, что по своему цвету почти сливалась с каймой заозерного леса, и в утреннем свете разглядеть ее было трудно. «Это к снегу, – решил Матвей, заметив полоску, – пожалуй, ближе к обеду прикочует…»
За два дня он разобрал движок и понял, что прав был Егорка: все поршневые узлы пришли в негодность. Детали были такими, что востановить их, даже в кузнице, нечего было и думать.
Матвей взял рюкзак, положил в него шмат сала, несколько соленых огурцов в полиэтиленовом пакете и сунул в нагрудный карман пиджака полсотни рублей.
– С вечерним-то вернешься? – спросила Федосья, провожая его.
– А я что, гостевать там собрался? Поищу запчасти – и домой. В крайнем случае, если что пообещают назавтра, у Ветрова Андрея заночую.
– Ну, с богом, – как всегда, напутствовала его Федосья и перекрестила.
Контора в пяти минутах ходьбы от двора Матвея. Он увидел у ее ограды одинокую фигуру женщины и попытался угадать, кто это. «Копылова? Нет. Марья? Тоже вроде не она. Барабанова Лиза? Та повыше и не такая сутулая…» Уже пройдя больше полпути, Матвей и впрямь узнал в согнутой женщине Барабанову Лизу, вдову, коротавшую жизнь вначале с сыном, который рано умер, а потом с внуком. «Бедовый и лихой мужик был Петька Барабанов, кровь с молоком, – потянул мысли Матвей в прошлое. – Не повезло бабе – в двадцать лет осталась вдовой… А какая девушка была! Сколько парней возле нее увивалось! Теперь вот – в чем душа держится».
– Здравствуй, Лиза! – Матвей опустил рюкзак к штакетнику. – На автобус?
– Здравствуй, Матвей Лукич. На него.
– Опять по начальству?
Лиза тяжело вздохнула.
– Опять. Все добиваюсь, чтобы Петушку пораньше освободили.
