Матвей привалился к изгороди, чувствуя, как острые штакетины упираются в спину.
– Кто же его, Лиза, освободит? Раз он нахулиганил, то отвечать должен.
Лиза подняла худое землистое лицо от вытертого воротника, но не взглянула на Матвея. Глаза ее, бесцветные и глубокие, были неподвижно устремлены куда-то вдаль.
– Так понятно, Лукич. Только, думаю, что оговорка должна быть для таких случаев. Я ведь одинокая фронтовая вдова – Петя под Москвой где-то под немецкий танк лег. А у меня на всем белом свете никого нет. Да и в колхозе я чуть не полвека отработала по двенадцать часов в день почти бесплатно. Хозяйство мне теперь держать не под силу, а пенсия – сам знаешь какая. А как жить? Разве ж это правильно…
Матвею вновь вспомнился сотоварищ Петр Барабанов, весельчак и озорник. «Такой не то что под танк, – мелькнула у него налетная мысль, – под бронепоезд с гранатой кинется. Рисковый мужик был. Вот и внука назвали в его честь…»
– По-моему, тоже – должно что-то быть, – решил ободрить он Лизу, – ты же на иждивении у внука, а в таких случаях и досрочно освобождать могут.
Лиза отвернулась.
– Обещают вроде, а время идет. Петушки нет, и сил у меня уже никаких нет, и жизнь не в жизнь. – Голос у нее задрожал, и Матвей внутрее напрягся, как в ожидании дара, слез женских он не выдерживал. – Да и сколь ей этой жизни осталось. Хотелось бы хоть под конец порадоваться ею да и умереть со спокойной душой. И за что только мне такое наказание? – Лиза как-то гортанно всхлипнула, будто прохрипела, сгорбилась, и Матвею показалось, что она сползает на снег.
– Ну-ну, чего ты, Лизавета, уймись, все образуется. – Он подхватил ее под руку. – Раз обещают – значит, не зря. Придет твой внук. А вон и автобус…
Матвей устроился у окна, на втором сиденье, а Лиза села на свободное место контролера. Ее остренький профиль закрывал часть ветрового стекла и маячил перед глазами. Настроение у Матвея с утра было бодрое, но разговор с Лизой передвинул в его душе какие-то связи-цепочки, и Матвею вспомнился давний сорок первый год. Лиза предстала перед его внутренним взором хохотушкой с черными искрящимися глазами, с куделью вьющихся волос… Потом свадебный хоровод у большого, под железом, дома Барабановых, качели, игры… Потом – пыльный день конца июня. Жар. Длинный ряд параконных бричек у сельсовета, толпы мужиков и баб. Гармонь, крики, плач…
Показались скученные дома районного поселка, и Матвей, увидев их, удивился: «Увело, и не заметил, как десять километров проехали… – Он прикинул, где подручнее выйти, чтобы купить бутылку водки. – На сухую, – решил Матвей, – и разговаривать не станут». – И он попросил шофера притормозить у большого магазина.
Автобус подкатил к тротуару с избитыми бордюрами и остановился. Матвей, торопясь, вышел.
Несмотря на раннее время, магазин был открыт, но покупателей в нем еще не было.
Матвей оглядел пирамидки рыбных консервов и спросил:
– А водка у вас есть?
– Рано, дедушка, за водкой пришел, – отозвалась полная и черноволосая продавщица. – Спиртное мы продаем только с одиннадцати.
– Вот это фунт лиха! Что же меня Миронов до одиннадцати будет ждать? Он к обеду и своих-то узнавать перестанет, а тем более приезжих.
Продавщица пожала лечами.
– Нас это не касается, не мы устанавливаем порядки.
– Порядок порядком, но ты же, матушка, прежде всего человек, а потом уж продавец. Должна же понимать, что я не каждый день к вам за бутылками хожу. Я из деревни. В пять сегодня встал, чтобы не опоздать на автобус, за делом приехал, а дела сейчас, сама понимаешь, без бутылки не делаются.
– А мы откуда знаем, что ты простой дед? Может, ты из народного контроля? Дашь тебе бутылку, потом нас же и возьмут за бок.
«Ишь, затыкала, ровесника нашла», – огорчился Матвей, но вида не подал, сощурил глаза в добродушной усмешке.
– Тебя, поди, и не ущипнуть за эти самые бока, не то что взять.
Еще две продавщицы и кассирша рассмеялись.
– Старый, старый, а туда же, – обнажая ровные зубы, засмеялась и черноволосая. – Небось уж и забыл, как щипать-то?
– А это ты у моей Федосьи спроси. Она тебе всю правду выложит.
– Вот старый! Палец в рот не клади, отпустим ему, что ли, бутылку? – предложила она кассирше. – Такому шустрому деду – можно.
Та молча кивнула.
– Гляди только, не наберись с утра пораньше, а то старуха потеряет, – добавила черноволосая, подавая Матвею завернутую в бумагу бутылку водки.
– Я не для себя, на дело…
Придержав подпружиненную дверь, Матвей, тая радость, что так удачно у него получилось с покупкой, быстро вышел на улицу. «Теперь только Миронова застать на месте». – Он посмотрел на узкую тропку, протоптанную напрямик, через обширный сквер с кривыми кленами и неизменной статуей Ленина в средине, и решил двигаться по ней.
Воздух стал волглым, почти осязаемым. Вместе с редкими снежинками нет-нет, да и просекались мелкие капли дождя. «Вот тебе и зима! Еще и развезет дорогу – автобуса в Покровку не будет, – пронырнув через пролом в заборе, посетовал Матвей, выходя на задворки районного отделения «Сельхозтехники». – Что тогда делать?»
