– Здорово, здорово, с этого бы и начинал.
– А меня Егорка заманил в кузню, свези, говорит, Матвею Лукичу движок списанный, облюбовал на какие-то дела. А ему, сам знаешь, не откажешь: какую гайку, болт нужно – в кузню бежишь. Вот и пришлось везти. Покарячились с этой железкой, пока вытаскивали да грузили, так что без бутылки никак нельзя.
Матвей поглядел на Тольку с прищуром, подумал: «Ишь ты, мужичок-простачок, – шкура баранья, а зубки волчьи».
– За мной не заржавеет, а сейчас давай-ка утащим его в избушку.
Вдвоем они стянули двигатель с тракторной телеги и отнесли в избушку – старую баню, которую Матвей давно приспособил под мастерскую. В ней он столярничал, катал валенки, слесарил, – в общем, делал все необходимое по хозяйству.
– Пусть отходит, – поставив движок в угол, решил Матвей, – оттает и подсохнет – буду разбирать.
– Зачем, если не секрет? – поинтересовался Митин.
– Сгодится. Там посмотрим.
– С кузницей теперь все?
– Без меня там теперь есть работники. – Матвей направился к выходу, на яркий, отражаемый чистым снегом свет.
– Сорочкин работник. – Толька сплюнул. – Молоток в руках не может держать как следует.
– Лихареву видней.
– Да уж. – Митин потянулся к поручням кабины. – Ну ладно, дядя Матвей, давай ремонтируй. Может, под пилораму приспособим, дрова пилить или еще куда. Надо будет чего, помогу.
Матвей махнул рукой.
– Сам управлюсь, а за доставку сочтемся.
– Да я пошутил! – крикнул Митин.
Трактор затарахтел сильнее и пошел на разворот.
Федосья поливала из ковша пол горячей водой, а Матвей сгонял ошметья старой грязи, втоптанной в нестроганные доски, к порогу. До этого они почти полдня провозились с уборкой, вымыли окно, подбелели стены и потолок.
– Считай, всю зиму придется мне тут торчать, – говорил Матвей. – Надо сделать так, чтобы живым пахло, дышалось легко, а то от этого движка и без того шибает бензином. В доме-то начни с ним возиться, всю одежду и мебель провоняешь.
– Да уж выскоблили, как в избе по-старинке – жить можно, не то что работать. – Федосья втайне радовалась, что Матвей нашел себе занятие и успокоился – перестал переживать за совхозную работу. Прожив с ним без малого полвека, она, казалось, знала мужа лучше, чем себя, и тревожилась, глядя, как он мечется, оставшись не у дела. За всю жизнь старик так привязался к железкам, что успокоить его сразу было невозможно. «До могилы теперь с ними возиться будет, не уймешь». – Федосья подтащила старое корыто поближе, чтобы Матвею легче было складывать в нее мокрый мусор, и показала на две корзиночки – гнезда, прилепленные к матке между стропилами.
– Их убирать будем?
Матвей распрямился, сдвинул шапку набок и оперся на лопату.
– Жалко ласточек трогать, а придется. Если мельницу затевать, то «городьбы» тут на всю избушку будет. Они так и так побоятся новое гнездо лепить. Я им верхнее окно в сарае открою – пусть там селятся.
– А не улетят ли они от нас? – потревожилась Федосья. – Я без них и не представляю наш двор. Послушаешь, бывало, как они щебечут, и на душе благостно становится.
– Касатки-то? Нет. Почитай, лет пятнадцть, а то и все двадцать они здесь живут. – Матвей поглядел на старые гнезда. – Как-то в детстве я решил посмотреть их птенцов, потянул одного из гнезда, а он остальных за собой тащит – связаны они оказались между собой конским волосом. Бабка Глаша тогда меня выругала и сказала, что ласточки связывают птенчиков, чтобы они не выпали из гнезда, и нельзя их трогать – грех. Постращала еще, что несчастье какое-нибудь будет, если их гнездо порушить. С тех пор я этих птушек и почитаю. Да далеко еще до ласточек, дожить надо. – Матвей прищурился с хитринкой. – Ты вот скажи мне лучше: на какое такое сватовство намекала Сорочиха, когда я из автобуса вышел?
Федосья несколько стушевалась, сквозь смуглую кожу лица проступил едва заметный румянец.
– Да пришли как-то строители с фермы, попросили стакан – бутылку распить. Я и разрешила им войти в дом. Посидели они немного и ушли. А дня через два снова явились. А тут Сорочиху принесло зачем-то. Они и пошутили насчет сватовства. Та и разнесла по деревне.
– Ясно. Муж из дома – женихи в дом.
Федосья отмахнулась.
– Нашел, о чем говорить.
– Ладно, ладно. Я пошутил. – Матвей двинул о пол лопатой, счищая остатки натоптанной грязи.
И тут в проеме распахнутых дверей показался Игнат, окинул взглядом избушку и, не здороваясь, спросил:
– Делитесь, что ли?
– Ага, – кивнул Матвей. – Вот себе хоромы готовлю на зиму.
– Холодновато будет, – подхватил его шутку Игнат и прошел от порога к окошку, стараясь наступать в просохшие от воды места, замер у движка. – Не смотрел еще?
– Когда? – отозвался Матвей. – Позавчера только привезли.
Игнат наклонился, оглядывая двигатель.
– Да, «живого» места не осталось.
– Лучшего нет…
Федосья молча орудовала тряпкой.
– А ты чего така смурная? – обратился к ней Игнат. – Можно подумать, что вы и вправду делитесь.
Федосья и не обернулась.
– Голова, Игнаша, болит, не до улыбок. Как твои внуки?
