– Правильно думаешь, – ничуть не обиделся Андрей, – но мне, друг, – одноногому инвалиду, можно и «помышковать», поскольку разбег у меня по-жизни вот этим обрубком ограничен. – Он похлопал себе по культе.
– Как же тогда с тем, на что ты намекаешь? С душой?
– А у меня, Матвей, не только нога, но и душа вместе с ней была искалечена. Не хватит никаких слов, чтобы высказать, что я тогда пережил, лежа на снегу рядом со своей оторванной ногой и мгновеньями возвращаясь с того света, костенел от жуткого страха, глядя на нее, а потом не меньшая жуть с болями, лишающими разума, давила меня в госпиталях. А ты хотя и раненым был, но на своих двоих по земле шагаешь, и душа у тебя держится в свету. Так что извини-подвинься. Оставим давай этот разговор и еще по махонькой на посошок примем. – Андрей осветил улыбкой свое хмуроватое лицо, – А то теперь неивестно, когда свидимся…
Когда Матвей вышел на улицу, было еще светло, но серое однотонное небо опустилось ниже, заметно помрачнело и все так же сыпало редкими дождинками. «Засиделся я в гостях, – мелькнуло у Матвея, – не опоздать бы…»
Автовокзал уже светился бледным, каким-то неживым светом и четко выделялся на фоне низких окраинных домов, темных и угрюмых. Только небольшая группа берез, каким-то образом уцелевшая при строительстве вокзала, сиротливо стояла сбоку, высвеченная этим же неземным светом. Каждую ветку, каждое пятно на их стволах было видно. Не от мира сего показались они Матвею вблизи объемного здания из стекла и бетона. В широкое окно виднелся просторный зал, в котором сидело несколько человек. «Кажется, вовремя», – удовлетворенно отметил Матвей и еще с минуту постоял на улице, прислушиваясь к своему внутреннему «я». Войдя в зал, он сразу же направился к кассе. В квадрате окошечка виднелась высокая прическа.
Матвей, наклонив голову и держа денежную купюру в руке, попросил:
– Мне бы билет до Покровки.
– Какая Покровка, дедушка? – вскинулась подкрашенная кассирша. – На дорогах кисель, а в вашу Покровку асфальта еще не проложили.
– Не будет, что ли, автобуса?
– Разве не ясно? – сердито пробурчала она. – Вездеходов у нас еще нет…
«Накрасятся и нафрантятся, а простого уважения к человеку нет, – обиделся Матвей. – Оно и понятно: рисуй себя – не рисуй, а душу не подкрасишь, она все равно черной останется… – Старик окинул взглядом просторный зал, свободные скамейки у стен, несколько человек, сидящих на них, и сразу же отмел мысли об ожидании возможных попутчиков. – На что надеяться? В такую погоду и собаки из конуры не вылазят, не то, что добрые люди из дома. Придется пехом до Покровки двигать…» Дверь за его спиной злобно хлопнула. Матвей недолго постоял в освещенном квадрате улицы, вглядываясь в темные очертания дворов и взвешивая все «за» и «против». «Часа за два с лишним доберусь, – решил он, прикидывая самый короткий путь к Покровскому шоссе, – а здесь торчать бесполезно, да и закроют скоро автовокзал. К Ветровым возвращаться – тоже не очень-то по-совести…»
Отойдя от автовокзала с полкилометра, Матвей заскользил подошвами по крутым скатам глубоких выбоин и подумал: «Если вся дорога такая, то не дойду до Покровки и за три часа, а хватит ли сил на большее? – Тревожность тронула его сознание и растаяла в накате острого желания оказаться в деревне. – Будь, что будет», – решил Матвей, – потихоньку доберусь»…
Нащупывая ногой нескользские места и напрягаясь при каждом очередном шаге, он не заметил, как удалился от поселка километра на два, и, оступившись в который раз на какой-то рытвине, вдруг почувствовал, что воздуха ему не хватает: горло будто перехватило чем-то. Оседая на колени в липкую сырость, Матвей оглянулся: сплошная полоса света полыхала за его спиной – полоса тепла и отрадного уюта. Но мелькнувшая было мысль о возвращении тут же была погашена неотвратным желанием оказаться дома, будто там, за далекой грядой леса, он мог встретиться со всем тем, что стояло у начала его вроде бы долгой и в то же время короткой жизни. И он, едва отдышавшись, двинулся дальше по сырому шоссе полускользящим шагом, пристально вглядываясь в полотно дороги и доступные взгляду обочины…
