Когда огни райцентра скрылись за первым лесным отъемом, Матвей вновь ощутил нехватку воздуха и остановился. «Э, дорогой, что-то не то. Мотор совсем не тянет. То ли выпил ты лишку, то ли перенапрягся. – Он ловил ртом влажный воздух и лихорадочно прикидывал, что же делать?.. Так и завалиться можно на дороге, окостенеть. Солому надо искать. Солому!» – будто подсказал кто-то, и Матвей стал вглядываться в серое пространство, широко распахнутое белым, не совсем растаявшим за день снежным покровом. С остановками, притаиванием дыхания, стараясь ни о чем тревожном, что вредило бы его сердцу, не думать, он прошел еще пару километров и заметил совсем близко от дороги небольшой омет пожини. Налетная радость придала силы. Проваливаясь в неглубокие наметы давнего снега, хлипкие от влаги, но без опасного соскальзывания, Матвей дошагал до него и ткнулся головой в отсыревшее жнивье, вдыхая отрадные запахи осеннего поля и хлеба… И сразу же, почти непроизвольно, он стал торопливо выдергивать из-под намокшего бокового пласта сухие пучки соломы и кидать себе под ноги. Наступившее было облегчение в дыхании медленно, но неумолимо таяло. Становилось труднее и труднее захватывать в грудь нужный объем воздуха. Перерывы между удушьями делались короче и короче, и Матвей, торопясь, втиснулся в неглубокую еще нору, выщипанную им в глубь омета. «Могилку себе вырыл, – с горечью подумал он и поглядел в сторону дороги. – Увидят ли, если что? Вроде должны… – Сердце работало с перебоями, и Матвей, не раз смотревший смерти в глаза на войне и никогда ее не страшившийся, вдруг подумал с обвальной тоской: – Вот, наверно, и отжил ты свое, Матвей Лукич, соломки настелил – совсем как в той пословице… – Но он не потерял твердость духа, не запаниковал, потянулся мыслями к светлой надежде, понимая, что спокойствие и возможный сон дадут отдых уставшему сердцу и, кто знает, может, все и обойдется. – Уснуть надо быстрее, уснуть!» – подаваясь глубже в нутро омета, торопил себя Матвей, и скоро притих в сухой соломе, теплея душой и телом…
Когда Матвей проснулся, то сразу же, боясь пошевелиться, прислушался к едва уловимым толчкам сердца – оно не частило, билось ровно, и дышалось легко. «Поживешь еще, Матвей Лукич. Поживешь! – с радостью отметил он, угадывая сквозь соломенный навес слабый отсвет зарождавшегося утра. – Вот – пора и вставать, чай, не в гостинице…» Матвей хотел было подняться, но почувствовал, что близко есть кто-то живой. Странная робость накатилась на него, и нелепые мысли метнулись. «Смерть, поди, язва, притаилась. Сейчас шевельнусь – и насядет в охват, передавит дыхало, сожмат в кулак сердце…» И в этот миг в уши ему ударил оглушительный вскрик, похожий на петушинный, тиснул грудь, метнул на спину холодок… И сразу в ноги Матвею потекла слабина – крик был знакомым. Никогда бы не поверил он, что куропач может так громко ко-кокать. Обычно, слышать эту птицу приходилось издали, а тут дикий петушок сидел где-то в двух-трех метрах – скорее всего, наверху омета.
– Ах ты, дичь неощипанная! Напугал! – встряхиваясь, произнес с усмешкой Матвей, и куропач, сорвавшись в полет, потянул к лесу.
Раскидывая прикрывавшую его солому, Матвей выполз из своей спасительной норы, поеживаясь от знобкого морозца, нашел рюкзак и, с хрустом ломая слабый наст на уцелевшем снегу, пошагал к дороге, чувствуя в теле привычную легкость.
В узкое окно старой бани ярко светило солнце, и в замкнутом пространстве были ясно видны границы светового потока, падающие на тяжелые жернова, установленные на месте бывшей каменки. Нижний жернов, массивный и грубый, плотно лежал на кряжистом чурбаке, вкопанном в землю, а верхний, тоньше и круглее, лениво вращался, издавая глухой рокот. Движок с переходной передачей стоял на двух коротких сутунках в том месте, где когда-то был полок, и длинная труба от него, проткнувшая закопченную крышу, уносила выхлоп на улицу. Из большой клепаной воронки медленно текла струйка пшеничных зерен, проваливаясь в круглое отверстие верхнего камня, и такая же медленная струйка помола, похожего на отруби, ссыпалась в бачок, установленный внизу.
– Если поприкрыть задвижку, и мука будет, – глядя на нижний лоток, предположил Игнат. Он сидел на скамейке рядом с Матвеем, без шапки, в расстегнутой фуфайке.
– Хорошей муки все равно не получишь, – не согласился Матвей. – Зерно доброе нужно, просушенное. Да еще и сито надо приспособить, отсевки на повтор пустить. Камни-то новые. Отец хотел ветрянку построить, да не стал – слухи о колхозах пошли. Камни и остались в сарае. До войны, сам знаешь, какие времена были – не до камней. Так и пролежали они больше полувека и, видишь, пригодились.
Игнат повернулся к окошку, глаза его сузились до щелочек.
– Тогда раскулачивали за такие ветрянки и за болота ссылали. Теперь пока тихо, да надолго ли? Руководство наверху один другого не успевают сменять. Перестройку какую-то затеяли.
Матвей поправил бачок.
