Снег пошел ночью Сырые его хлопья бились в стекла окон, как ночные бабочки, обессиленно сползали на крестовины рам и сплавлялись в льдистую корку. Эти частые шлепки разбудили Матвея, и он долго прислушивался к шорохам снега и ветра. Старик знал, что для земли и урожая поздний снег – хорошо, а вот для разной живности – плохо. Особенно для тех, которые поторопились, прилетели из теплых мест. Да и людям – одни хлопоты: коровы и овцы уже начали потихоньку выходить на проталины, греться и щипать свежую травку, поднявшуюся под жаркими лучами солнца. Теперь им снова в стойла подаваться. А сено осталось не у каждого. «Другой бы на моем месте радовался, – тянул дальше нелегкие мысли Матвей. – Снежок-то самое малое дня три пролежит. Скотину придется комбикормом поддерживать, а его за зиму скормили. О моей мельнице уже и сейчас кое-кто знает, а начни всерьез молоть – отбоя от желающих не будет. Можно и месячную зарплату выручить. – Он поморщился, сгибая пораненную ногу – она опять стала побаливать. – Снова лечить надо. Видно, права наша пословица, что на леченом коне далеко не уедешь. И берег ее всю зиму, не перегружал, а болит, будто и не мазался грязями, не глотал разные лекарства. Врач советовал весной и осенью профилактику делать, а где же по этим курортам наездишься – денег уйму надо. – О деньгах Матвей как-то не задумывался, хотя много их никогда и не имел. – Вот и собрал бы себе на лечение, как советует Федосья. Мельница-то на что?.. – Он снова поморщился, но теперь не от боли. – С каким лицом после на людей глядеть? Вроде все по-справедливости, а не всякий поймет – замараешься, потеряешь то, что всю жизнь наживал и берег— уважение, а оно выше всяких благ…»
Снег все шлепал и шлепал по окнам, будто и не горела весна прошлым днем в широких просторах, не тянуло из не доступных взору далей южным теплом…
Матвей постарался заснуть, но мысли росли, как мыльная пена в корыте, отгоняли дрему. «Помогать друг другу, конечно, надо, это святое дело, но тут помощь какая-то получается шиворот-навыворот. Сил-то и нервов я потратил за зиму – не утолкешь в ступе, и если молоть всем, не отказывая, спечешься в этой бане. Делал мельницу для себя, а оборачивается все как-то не по уму – не в тот сусек помол норовит течь, – замысловато подумал он. – Недаром намекал мне на всякие соблазны Андрей Ветров. Вот и заплясали думки не о той сумке, – вновь крутнулись витиеватые мысли. – А как же с теми, кто помогал мне, пусть не напрямую, а все же? Тот же Егорка Краснов? Без его помощи эта затея была бы пустой. И про какие тут деньги надо ломать голову?..»
Еще немало времени терялся Матвей в путанице мыслей, пытаясь поймать ускользающую истину, пока не задремал, морщась и постанывая во сне.
Разбудил его стук в дверь. Матвей вскинулся на постели, оглядывая посветлевшую комнату, и босиком пошагал в кухню «Кто это в такую рань?» – огорчился он, надевая тапки, и, щелкнув выключателем, вышел в прихожую.
– Кто? – спросил Матвей еще не окрепшим после сна голосом.
– Это я, дядя Матвей, Толька Митин.
Матвей, брякнув замком, открыл двери. Белезна свежего снега ударила ему в глаза.
– Ты чего? – щурясь, спросил он Митина.
– Извини, дядя Матвей, что потревожил, на работу скоро надо. У тебя мельница закрутилась, вот я и принес с полмешка зерна – помолоть надо, а то овечек кормить нечем.
– Откуда ты узнал про мельницу?
Митин широко улыбнулся, при этом его большие уши шевельнулись.
– Так вчера движок тарахтел полдня. Потом видел, как дядя Игнат что-то вез на коляске от твоей бывшей бани.
– Что же я, дорогой друг, должен ни свет ни заря вставать и молоть зерно кому ни придется?
– Так мне к восьми на работу.
– А мне какое дело?
– Покажи, я и сам смелю.
– Разреши да покажи, – недовольствовал Матвей, но сон уже был потерян, да и вставать подходила пора. – Не для того я зиму бился, чтобы в один раз все угробить.
– Чего же я, дядя Матвей, не соображу, как с движком сладить?
Матвей по голосу определил, что Митин обиделся, и смягчил тон:
– С движком сладишь, но там кроме него еще кое-что есть. Ладно, погоди здесь. Я сейчас оденусь.
Шли огородом…
– За каких-нибудь часа три сколь накидало, – пробивая свежую дорожку в рыхлом снегу, отметил Матвей. – Почти щиколотку скрывает. Развезет, так грязи внепролаз будет.
– Мне не страшно. – Митин нес мешок с зерном на спине и сильно сопел. – На тракторе хоть где проеду, только ошметья полетят…
Открыв двери, Матвей с какой-то отрадой вдохнул сухого, застоялого воздуха с запахами бензина и муки, окинул взглядом мельницу. В тусклом свете из окошка его агрегат выглядел внушительно.
– Ну, ты и нагородил, дядя Матвей! – тихо произнес Митин. – Я думал, тут так себе, на соплях все сделано, лишь бы, лишь бы, а вижу, целый комбайн. Это сколько же трудов положено!
– А нет еще, Анатолий, того прибора, чтобы наш труд мог измерить. – Похвала была приятна Матвею – по интонации голоса он понял, что сказано это было без всякой хитрости. – Всю зиму, изо дня в день, ковырялся, а зима у нас – сам знаешь, какая длинная…
