– Такого, как в тридцатые годы, конечно, не будет, а вот поджать животы, пожалуй, придется – в городских-то магазинах шаром покати…
Из окна виднелся залитый светом двор в желто-коричневых плешинах, часть улицы и небольшая избенка Лизы Барабановой на другой ее стороне.
– Что-то я слышал разговор про Петьку Барабанова, – перевел Игнат разговор на другую тему, все еще поглядывая в оконо. – Будто бы отпускают его досрочно.
– В мае обещали. Лиза недавно забегала к Степановне, поделилась радостью. – Матвей тоже глянул в окошко. – Молодец, выходила свое.
Игнат откинулся в тень, поближе к мельнице.
– Не повезло ей в жизни: мужик погиб, сын рано умер, теперь вот внук набедокурил – родственнику какого-то начальника ребра посчитал в драке.
– Сейчас так, – отозвался Матвей, – дашь какому-нибудь подонку в ухо, и готовь сухари.
– Мы разве не дрались? И все обходилось.
– То другие времена были, Игнат.
– Времена, может, и поменялись, а люди-то те же.
– Э-э, друг, и люди теперь другие…
Дверь неожиданно распахнулась, и на пороге появилась Федосья.
– Живые вы здесь или нет? – Она поглядела на стариков. – Движок тарахтит да тарахтит, а вас и не видно. Я уж и забеспокоилась. – Взгляд ее упал на мельницу. – Идет, значит, дело? Ишь, как хрумкает, только подсыпай.
– Мой мешок уже домалывает, – отозвался Игнат. – Добрая подкормка будет скотине по весеннему времени.
– Подкормка-то добрая. – Федосья обернулась к Игнату. – Да Матюше лишняя маята. Люди узнают – побегут, а он ведь не откажет, будет целыми днями тут торчать. А у нас своих дел по маковку.
– Пусть деньги берет, – не то шутя, не то серьезно сказал Игнат.
Матвей хмыкнул, крутнув головой.
– Подучи, подучи. Она мне потом шею перепилит.
– А что? – Игнат натянул на голову шапку. – Кроме времени, ты и бензин тратишь, и движок будет изнашиваться, жернова. Все по-честному.
– Будет языком-то молоть! – осерчал Матвей и привстал со скамейки. – Эту самую честь языками и расчешут по деревне, куда глаза потом прятать?
– А никуда, – держал свое Игнат. – Сам же говорил, что и времена, и люди сейчас по-другому глядят на жизнь.
– Может, и по-другому. – Матвею вдруг вспомнился парень из «Сельхозтехники». – Мы-то в своей упряжкуе остались.
– Он дело говорит, – поддержала Игната Федосья. – Зря, что ли, ты всю зиму проковырялся с этим движком?
– Хотел бы я видеть, с какими глазами ты будешь у людей деньги брать!
– А я не со всех, – то ли в шутку, то ли всерьез заявила Федосья. – С хороших – не буду, а со всяких хитрецов не постесняюсь.
– Вот это верно, – подогрел ее Игнат, – тот же Яков Ходаков свою бензопилу за деньги дает. Трактористы или шофера какие, когда что сделают, тоже плату берут, хотя транспорт у них не свой.
– Во-во. – Матвей затоптался на месте, горячась. – Без выгоды мы уже и делать ничего не станем. А как же прежде жили?
– А ты не кипятись. – Игнат потянул его за рукав фуфайки. – Федосья права: с добрым человеком – по-доброму, а с тем, кто с душком, – по его же мерке.
– Ты думаешь, кого-то проймешь своими мерками? – Матвей шагнул к мельнице. – Может, добром-то лучше верх взять?
– Гляди, а то у того же Ходакова от твоей доброты слезу вышибет, – вмешалась Федосья.
– Вышибет, – щупая помол, произнес Игнат, – только от смеха…
Перекрыв горючее и заглушив двигатель, Матвей постоял недолго, оглядывая механику, и, убедившись, что все в порядке, вышел на улицу.
Свежий воздух щедро окатил его с головы до ног. Старик остановился, вглядываясь в глубокое небо и слушая неясные звуки. «День-то какой веселый! Будто праздник. – Он услышал вдруг трели скворца и замер, оглядываясь. – Прилетел, сердечный! – ласково отметил Матвей. – Надо бы скворечник проверить, да поздно теперь – певец-то определился – зачем его пугать. – Слабое движение воздуха доносило из далей запах оттаявших берез и тальника, упревшей соломы и земли. Старик вдруг вспомнил о своей ночевке в соломенном омете и подумал спокойно: – Согрела меня тогда соломка, спасла, а то бы окочурился на дороге. Теперь вот деньком наслаждаюсь… – Да, Ходоковых слеза не проймет, – вернулся он мыслями к недавнему разговору. – Такие все больше к деньгам тянутся, и чаще – не к трудовым… – Взгляд его утонул в подернутых маревом далях. На застывшем еще озере вдруг мягко и протяжно прокричал лебедь. Матвей прислушался, ожидая повторного крика, волнующе-трубного, трогающего душу, но птица молчала, и он снова вернулся к своим нерадостным мыслям: – Где-то мы, нынешние старки, не доглядели. Процацкались лишку. Теперь вот попробуй останови это поветрие. Отец, помнится, не раз талдычил, чтобы мы чужого крохи не трогали, человека в беде не оставляли, а что сейчас завещаем?.. Игнат вот завел разговор про оплату за помол, а у Федосьи глаза заблестели. А ведь всю жизнь рядом прожили, и не замечалось за ней такого – откуда что берется?..»
