Митин опустил мешок на пол и с неподдельным любопытством стал осматривать мельницу.
– А кто эти жернова тебе приволок?
– Мы с Игнатом, на санках. – Матвей стал запускать движок. Частый выхлоп разбил сырой воздух тихого утра над крышей, и вроде от этого стало светлее и за окном, и в тесной избушке. Матвей отрегулировал обороты и включил передачу. Верхний камень шевельнулся и пошел, тихо поскрипывая. – Сыпь зерно в бункер, – кинул он Митину, ставя задвижки на лотках в нужное положение. – Оно сушеное?
– Все как надо, дядя Матвей, не бойся.
– А я и не боюсь. Будет затирать камни – прикрою. – Матвей прибавил обороты двигателю и сел на привычное место, у окна. Видное глазу пространство вместе с деревенскими дворами тонуло в белом снегу, будто залитое молоком. «Слепая погода, – подумалось ему, – все прячет. Глядишь – чисто, бело, а проглянет солнце – всякая чернота вылезет. Так и душа иного человека…» Он отвернулся от мягкого света, и белые пятна поплыли перед его глазами, как-то размывая сумрак избушки.
Митин все любопытствовал, осматривая мельницу, топтался внаклонку возле нее.
– Овечкам, говоришь, надо? – поглядев на струйку помола, спросил Матвей, напрягая голос.
Митин обернулся.
– Им.
– Тогда чуть прикрой задвижку – мельче будет. – Матвей проследил, как Митин уменьшил выпускную щель к лотку, и снова произнес: – Это твой табун вчера пасся на задах?
– На большом бугре? Мой.
– Куда ты их столько развел?
– Надо, дядя Матвей, надо.
– Вы же теперь с Маней вдвоем остались.
– Мы-то вдвоем, да мои оглоеды в городе тоже мяса хотят.
Матвей знал, что двое сыновей Митина, отслужив в армии, подались в город, женились там, получили квартиры. И родная деревня для них теперь пустой звук. Редко объявляются, и все больше за продуктами.
– Все равно многовато.
Митин как-то ощерил большой рот, уши его снова шевельнулись.
– Так и на продажу надо, и мысля одна есть.
– Что еще за мысля? – Матвей пытливо поглядел Митину в глаза, и тот вдруг погасил свою неизменную улыбку. Лицо его будто заострилось, вислый паодбородок подался вперед, а на щеках обозначились глубокие борозды – следы нелегкой жизни.
– Хочу я, дядя Матвей, податься в город, к сынам. Чего тут нам одним мыкаться?
«Вон оно что!» – удивился Матвей, а вслух спросил:
– Ну а овцы тут при чем?
Митин осторожно присел на скамейку.
– Старший мой говорит, что сейчас пошла мода на дубленки. Выделанная шкура прилично стоит. Вот и хочу подкопить.
– Заработать решил?
– Вроде того. – Митин отвел взгляд. – Живу не хуже других, но для города не помешает.
«Точно – не хуже, – согласился Матвей мысленно, – сколько тебя помню, все ты старался лишнюю деньгу выбить».
– Зачем тебе этот город? – произнес он без интереса.
– Так сыны там. Сестра.
– Не жалко будет бросать все? Ты же сколь трудов положил в свое поместье. Родился здесь. Да и корни твои в этой земле. Мужик ты еще в силе, тракторист! А в деревне таких опытных трактористов, считай, не осталось.
– Ну и что? – неожиданно повысил голос Митин. – Работа, работа и работа! А я, может, устал от такого напряга, хочу трудиться, как все в городе: от этого до этого. И выходные тебе, и праздники. А трактор мне уже руки вывернул!..
Матвея поразила перемена в Митине. «Вот тебе и бычок на веревочке. Куда потянут – туда и пойдет. А ведь он в чем-то прав. Сколь его помню – все на тракторе, чуть ли не со школьной скамьи. В отпуске-то как следует не был: то посевная, то покос, то уборочная… Устал человек, подсох душой…»
– Все уезжают и уезжают наши – калачи на березках искать. Так и деревня развалится, – с ноткой сожаления произнес Матвей и замолчал. Перед его мысленным взором закрутились лица некогда живших в Покровке сельчан. По-разному они жили: одни с душевным теплом и открытостью, другие – с хитринкой и замкнуто, но все они работали на глазах друг у друга, растили детей, радовались и надеялись на лучшее.
Митин расценил его молчание по-своему:
– Что ж я, не человек, что ли, дядя Матвей, понимаю все, но сил больше нет тянуть эту лямку.
– Так бери отпуск и скатайся куда-нибудь отдохнуть.
– Кто ж меня отпустит – посевная на носу? Да и не так это просто…
На пороге, как всегда, в самую что ни на есть неподходяую минуту появилась Федосья.
– Опять за свое, – начала она. – Ни свет ни заря уже затарахтел движком. Поберег бы здоровье. – Она покосилась на Митина. – И у людей совести нет.
– Извини, тетка Федосья, но мне солому возить на скотный двор – скотина стоит голодная, в восемь надо быть у трактора.
– Небось сам даром никогда не поможешь, а тут прибежал.
Митин, как всегда, заулыбался.
– Тут, тетка Федосья, все по-честному. Я помогал Матвею Лукичу движок привезти от кузницы бесплатно, он мне смолол бесплатно…
Матвей хотел придержать Федосью в разговоре, но промолчал. Ее появление, так или иначе, нарушило тот душевный настрой, который неожиданно возник между ним и Митиным.
