Матвей услышал, что его зовет Федосья, и заторопился к выходу. Свежий воздух очистил легкие и выветрил из одежды запах бензина. У крыльца старик увидел жену, а рядом с ней Павла Сорочкина и сразу понял, зачем тот пожаловал: на снегу стоял наполненный чем-то мешок. В первый момент Матвей хотел спровадить Сорочкина, уж слишком велика была у него неприязнь к этому человеку, но что-то его удержало.
– Смели-ка вот Павлу комбикорма, – приказным тоном произнесла Федосья.
– Помоги, Матвей Лукич, – заискивающе начал Сорочкин. – У меня свинья вот-вот должна опороситься, подкормить надо, а то на одной картошке может не выдержать…
Матвей старался понять, почему вдруг Федосья печется за человека, которого всегда недолюбливала, но не находил ответа. «Что-то здесь не так, – подумалось ему. – На какой-то ее слабости сыграл Сорочкин. Небось денег сунул?..» – И он решил проверить.
– Я ведь, Паша, даром камни не тру, – начал Матвей. – Я теперь, сам знаешь, на пенсии, а с нее шибко не разбежишься.
Сорочкин взглянул на Федосью, тронул шапку.
– А я твоей хозяйке отдал пятерку.
У Матвея едва заметно дрогнули брови, и у плотно сжатых губ сильнее обозначилась складка.
– Ну, раз так, идем. – Матвей пожалел, что не сразу дал отходную Сорочкину, теперь было неловко. «Вот ведь шустрая баба, – хмурился он, – позарилась на денежки, не устояла. А Пашка знает, шельма, какую приманку подкинуть, чтобы клюнули! И в кузницу полез не так просто, а чтобы пенсию больше заработать…»
– Ты уж, Матвей Лукич, на меня обиду не таи, – будто угадал его мысли Сорочкин, – в кузнецы я не стремился. Лихарев меня чуть ли не силком заставил…
Матвей шел не торопясь, спокойно. За несколько зимних месяцев, пока он возился с двигателем и другими узлами мельницы, эта его болячка отошла, оставив в душе некую отметину, которых и так было не счесть. И старик промолчал, привычно запуская мельницу.
– Свиноматку-то для чего держишь? – несколько грубовато спросил он, усевшись на обычное место.
– Да поросята сейчас в цене.
– Опять цена, – буркнул Матвей. – Кто бы сюда ни приходил, у всех одна и та же причина – выгода.
Сорочкин огорченно поджал губы.
– Я добрые дела делаю. Разве плохо, когда и мне, и государству польза? Мяса в магазинах, считай, не бывает, на рынках в городе – нарасхват. Я как бы продовольственную программу поддерживаю. А если свиноматок не держать – откуда тогда поросята возьмутся? – Круглое лицо Сорочкина с острым носом, чуть свернутым в сторону, было невозмутимым, а глаза, глубоко посаженные, прятались между век, как мыши в норах. – Тут никакого обмана. А за свиноматкой еще и походить надо…
Странно, но Матвей как-то виртуально воспринимал присутствие Сорочкина, будто все происходило во сне. Ни зла у него не было в душе, ни раздражения. Старику казалось, что он говорит не с живым человеком, а с его оболочкой…
– Слушай, Федосья, куда ты меня тянешь? – заговорил Матвей с женой, когда вернулся в дом. – Он же всей деревне теперь разнесет про деньги.
Федосья не спеша собирала на стол, спокойно поглядела на Матвея.
– Он-то, может, и не разнесет, а его преподобная Сорочка точно расстрекочет…
Федосья наедине с мужем преображалась, от строгости ее не оставалось и следа. Матвей не раз говорил со смешком: «Ты у меня какая-то не такая. Все бабы обычно на людях свою покорность и ласку кажут, а дома мужей шпигуют, у тебя – все наоборот: при людях, как прокурор, а без них – ласточка-касаточка. Свою власть, что ли, показать хочешь?..» Она на это только улыбалась, но поведение свое не меняла.
– …Ты, наверно, думаешь, что из ума выжила твоя старуха? А я другое мыслю: эти деньги двойную пользу нам принесут. По первой – ты можешь снова на курорт съездить, ногу подлечить, а по второй – отдохнуть от этой мельницы. На дармовщину-то каждый побежит молоть, надо или не надо, а плата кое-кого и остановит…
Матвей пытливо глядел на жену и не переставал удивляться ее логике. «Все же правда, ум у бабы не так плетется, как у мужика. Все они выкрутят по-своему, хитро как-то…»
– А ты подумала, как я буду на старости лет с людьми общаться после всего этого?
– Подумала. – Федосья кивнула, как бы делая поклон. – Я беру только с тех, которые сами за что-нибудь берут…
Матвей осознавал, что спорный разговор может привести к ссоре. А ссориться с женой ему не хотелось.
– Так или иначе, но ты пока воздержись от этих денег. Время покажет, что к чему…
– Нужную ты штуку смастерил, Матвей Лукич, – басил Ходаков. – Прямо скажу, злободневную. – С потаенной завистью он глядел на бойкую струйку отрубей, вытекающую из нижнего желоба в жестяную бадью. – За такую помощь я тебя не забуду. В любое время можешь мою бензопилу взять, и деляну на дрова я тебе подыщу на гриве, поближе…
Сидя у окна, Матвей слушал Ходакова рассеянно. Последние слова воскресили в его памяти прошлое лето. Он вспоминал, как валили они деляну вдвоем с Федосьей. Было жарко и душно. Солнце и с утра палило нещадно, а к полудню и вовсе дыхнуть было нечем, даже комары попрятались в траву, и птицы смолкли. Свет был ярким, до рези в глазах.
