Матвей внаклонку тянул широкую двуручную пилу, стараясь вложить в это немудреное движение всю силу своих изработанных рук, чтобы Федосье было легче, и то одной, то другой ладонью, не останавливаясь, смахивал едкий, как щелок, пот с лица, поглядывая сквозь влажные ресницы на Федосью. Закрывшись платком так, что видно было только один нос, старуха его с тупым упрямством тащила к себе и толкала от себя двумя руками слегка изгибающуюся пилу. Спина ее колыхалась, ноги в широких тапках стояли твердо, но Матвей-то знал, что твердость эта – кажущаяся. Федосья едва держится и вот-вот бросит пилу, разогнется и скажет: хватит! Матвей и так удивлялся, как они вдвоем смогли свалить вручную два десятка корней, и старался не думать о том, сколько еще работы с лесинами предстоит ему одному, чтобы наконец спиленные деревья превратились в ровную поленницу дров…
«А ведь справился, – отметил Матвей не без гордости, – спину не разгибал, а справился, обеспечил зиму топливом…»
– …Ты вот на меня в прошлом году обиделся, – будто угадал его мысли Ходаков. – А ведь я, Матвей Лукич, для всех добрым не смогу быть, как бы ни хотел. Тут баланс трудный. Надо кому-то и сорный лес убирать, иначе мне дадут по шапке. Ну а делянки поспелее я, конечно, кое-кому могу выделять. Тем, кто и мне как-то помогает. Всем таких делянок все одно не хватит…
«Казенным лесом спекулируешь, добряк в рукавичке, – не принял его доводы Матвей. – На чужом коне хочешь в рай въехать…»
– …Мы же с тобой не юнцы безусые, – продолжал басить Ходаков. – Ты уже жизнь доживаешь, и я к пенсии готовлюсь, чего тут крутить-вертеть. Сейчас время такое пошло: ты мне – я тебе. Хотел бы иначе жить, а не получится…
«Хитришь, лесовичок! – думал про себя Матвей. – Получится, если держать вожжи по совести. Эти самые делянки можно разыгрывать по жребию, на бумажках. Да невыгодно так тебе. Шапку гнуть перед тобой никто не станет. А это щекочет душонку-то…»
– … Да и не больно, что достанешь теперь без блата. – Голос Ходакова звучал в тесной избушке как-то раскатисто. Даже мягкий выхлоп движка не гасил его. – Короче, дело идет к лету. Дрова заготовлять нужно. Думаю, что деляна в Суховом отъеме тебя устроит…
«Кабы сила была да здоровье, послал бы я тебя куда надо, – таил мысли Матвей. – А то ведь опять мучиться придется со Степановной. Бензопила, конечно, не наша подергушка. Ею пилить – одно удовольствие. Можно раскромсать комли на любые чурбаки, чтобы выносить легче. Да где такую пилу взять? Лесникам их только и дают…»
– Посмотрю, Яков, что ты будешь петь, когда заготовка дров начнется, – произнес он с тайной ухмылкой. – Здесь рассуждать проще простого, а как суть да дело – всякие отговорки найдутся.
– Я свое слово держу! – твердо заявил Ходаков.
– Посмотрим, посмотрим. – Матвей потянулся к движку и перекрыл подачу топлива.
Снег продержался почти неделю, а потом сошел за один день. Темная от сырости земля быстро покрылась сухой коркой. Взахлеб засвиристели птицы, невесть где прятавшиеся от непогоды, а через пару дней на буграх проклюнулись первые ростки лиственных трав. По деревне потянуло дымком. Люди сжигали мусор, накопившийся за зиму, приводили в порядок дворы и огороды, знали, что этот снег был последним и пора готовиться к самому главному – севу и посадке, по пословице: весенний день прозеваешь – год будешь себя корить.
«В худшем случае, – размышлял Матвей, разбрасывая навоз по огороду, – еще пара заморозков может выпасть, а уж большому снегу возврата нет».
За огород Матвей не тревожился – уже несколько лет фронтовикам пахали участки в первую очередь. Он глядел вдоль деревни, втягивая сладковатый запах дыма и нагретой земли. Эти запахи наполняли его душу сложным чувством мягкого восторга и тихой грусти. Они напоминали старику о далеком детстве и юности, о всей прошедшей жизни. Из года в год окутывала деревню эта легкая, трудно заметная глазу весенняя пелена. К дымам на огородах и улицах примешивались и терпкие дымы далеких лесных палов, и тонкие, еще сильные запахи оживающих полей. Они влекли куда-то в неизвестность, и Матвей знал, что это состояние, трудно поддающееся осмыслению, всегда приходит в разгар весны…
Он так задумался, что не заметил, как к изгороди подъехал на ходке управляющий.
– …Ты уснул, что ли, Матвей Лукич? – услышал он голос Лихарева и вздрогнул.
Лихарев уже перелез через изгородь и шел к нему.
– Кричу, кричу, а ты не шевелишься, – Лихарев внимательно поглядел на Матвея и подал широкую ладонь. – Здорово! – Он улыбнулся. – Мечтаешь?
– Так вон какая погода! Растревожила. Жизнь-то хороша, а осталось ее с гулькин нос.
– Кому это известно, Матвей Лукич?
– Известно, чего уж там. Как ни крути, а все идет к закату.
– Поживешь еще, Матвей Лукич, поживешь. – Лихарев присматривался к нему, бросая быстрые взгляды по сторонам. – Ты, вижу, даром время не проводишь, трудишься потихоньку. И зиму все мастерил что-то, а говоришь – закат.
Матвей не сразу понял, куда он клонит.
– А нам без работы нельзя. Не потопаешь – не полопаешь.
