– Пусть и Лихарев потешится, – ответил он. – Зубки-то обломает: сейчас не тридцатые годы, когда конфискация гуляла налево и направо. Да и я ни какой-нибудь там кулак, а инвалид войны. Подумаешь, беда – обогатился! Степановна взяла одну пятерку с Сорочкина, и весь разговор.
– Нет, дядя Матвей, не одну, точно известно. Видно, тетка Федосья тайком от тебя кое с кого брала. Например, вновь приезжим ты молол…
– Неужели? – Матвей нахмурился. – Польстилась все же баба на залетные деньги. Не устояла. И мне ни гугу. Я это дело выясню.
– Понятно. – Егорка повеселел. – А то у меня голова чугунной стала, думаю, кому же в жизни верить? Ты же для меня, дядя Матвей, что отец.
– Ну-ну, не перебарщивай. Лучше объясни, почему так долго не был?..
– Да как-то неудобно было. Вначале считал, пусть обкатка движка пройдет, потом не спешил первым соваться, чтобы ты о чем-нибудь нехорошем не подумал, а после эти слухи с толку сбили.
– Прийти, что ли, не мог просто так, спросить? – укорил Матвей.
– Да думал, а тут дела всякие навалились.
– Дела – это хорошо. – Матвей дернул стартер запуска двигателя. – Раз есть у человека дела, значит, он живет… – Рокот мотора заглушил его дальнейшие слова.
Еще раньше, когда Матвей только собирал мельницу, Егорка не раз приходил в избушку – помогать или просто любопытствовать, и не хуже хозяина знал ее устройство. Он и начал самостоятельно настраивать задвижки на помол.
«Вот такие, как Егорка, и будут после нас крестьянствовать», – подумал Матвей, глядя, как тот деловито управляет мельницей.
– Возможно, ты и прав, дядя Матвей, – отозвался Егорка на его утверждения, – только хочется иногда побыть и без дела. Я давно уже не знаю, как это бывает.
– А может, и не надо этого знать? – Матвей сложил руки на коленях, чувствуя, как из дверей тянет стойким теплом.
– Не только ведь одной работой живет человек? – не согласился Егорка. – Ему еще многое надо. Возьми вон нашу центральную усадьбу, какой там клуб, стадион, сад! Есть где после работы отвлечься…
– Верно говоришь, парень! Где сразу деревни в крепкие руки попали – там и до сих пор порядок. Люди живут лучше и веселее. И постройки теперь – любо-дорого поглядеть. Взять хотя бы и Березовку. До революции сказывали и после, до колхозов, она была и хуже, и меньше Покровки, беднее. Земли там – едва ли не солонцы одни, и покосы – с нашими не сравнишь. То же озеро, хотя и небольшое, а луга от него вон куда тянутся, до самого леса, считай – версты на три. Когда единолично жили, не раз драки у наших мужиков с березовскими были – забирались те на чужие луга. А возглавил их колхоз Иван Федоренко, мужик толковый, хозяйственный и пробивной, без червоточины, и Березовка стала расти, крепнуть. Из других мест люди туда потянулись, даже от нас кое-кто перебрался. Потом уже его сын, Степка Федоренко, крепко ухватил отцовскую вожжу, и пошло, и поехало. Обставила Березовка нашу Покровку по всем статьям. Вон улица-то – одно название, ущербная вся. А ведь когда-то сплошь усадьбы стояли, и не какие-нибудь захудалые, а на загляденье. Большими семьями жили, работали, чтобы жить, а не обкладываться барахлом… По всем статьям, наше место лучше, и не Березовке быть бы центром совхоза, а Покровке!..
– А говорят, что Покровку подрезали, когда начали кулачить, – ни то задал вопрос, ни то утвердился Егорка.
– Э, дорогой. – Матвей отмахнулся. – То другая статья. Но в любом случае многое, если не все, от местного руководства зависит… – Он глянул на бегущий по желобу помол и крикнул: – Убавь вон лучше обороты, а то затирает зерно…
С неделю стояла необычная для конца апреля жара. Мокрые низины высохли, зазеленели бойкой осочкой, допивающей остатки влаги, а места повыше закурились пылью от сильных ветров. Быстро, в несколько дней, прошел паводок, и наступила пора летнего зноя. Непривычные к столь резкому переходу разгулявшейся весны от прохлады к жаре сельчане не знали, что делать: пахать ли и сеять или ждать своего, обычного для этих мест, срока. Вечерами ветер доносил запахи степных палов и лесных пожаров. Горели сужие камышовые займища и тальниковые чащи, а с ними и деревья. В некоторых местах полностью выгорали лесные дачи, дающие богатые покосы, ягоды, грибы и душевную отраду. Нельзя было без сердечного трепета смотреть на черные пустые пространства.
– Что же будет?! – тревожились сельчане. – Этак все спечется…
И тревога нарастала. Казалось, что и птицы поют не так, как всегда. Словно и у них радость неполная…
Матвей глядел в окно на ближний лес, залитый сиреневой мглой, и никак не мог застегнуть верхнюю пуговицу новой рубахи. Мелкая и гладкая пуговица выскальзывала из его огрубевших пальцев именно в тот момент, когда Матвей, путем немалых стараний, подводил ее к петле.
– Старуха! – крикнул он Федосье. – Рубаха – и та против этой гулянки.
Федосья появилась в дверях горницы полуодетой.
– Чего ты кричишь?
– Ворот не застегну.
Она быстро вставила пуговицу в петлю и сказала:
– Да не спорь там, Матюша. А то чуть попадет, и начнешь правоту доказывать…
