На днях пришла к нему Лиза Барабанова и, ни слова не говоря, положила на скамейку трешку.
– Смели мне озадков полмешка.
Матвея как током дернуло.
– Ты что это, Лиза, в своем уме? – едва справившись с волнением, произнес он. – Забери сейчас же!
Лиза, хмурясь, поджала губы.
– Со всех берешь, а я чем лучше их? Мели, как всем.
Давно не охватывала Матвея такая пронзительная обида, как после этих слов Лизы. Старик едва не задохнулся от неподъемного наката бессилия.
– Уходи, Лиза! – едва произнес он. – Бери свои деньги и уходи!
Лиза побледнела – не то растерявшись при виде Матвеевого лица, не то от мгновенного испуга, быстро схватила деньги и выскочила за дверь.
Матвей даже головой встряхнул: не показалось ли? Выскочил на улицу, но Лизы и след простыл. «Разберусь, – решил он тогда, – дело соседское», – но так и не сходил: предпраздничные дела отвлекли…
«Надо это дело поправить завтра же. – грел себя добрыми намерениями Матвей, вытягиваясь на траве. – Но, если даже и правда то, о чем болтал Гришка, не полезу я ни в какие предприниматели – не моя это дорожка. Не за то Петька Барабанов под танк лег, чтобы я тут брал деньги с его жены. И не одна Лиза такая в деревне. Не досплю, а пока скотине подкормка нужна – буду молоть им без всяких там накладок. Ну а остальным по совести – кто как поможет, но без дармовщины, а там видно будет…»
Где-то близко взахлеб зазвенел тонкой трелью жаворонок. Матвей попытался найти азартного певца в густо-голубом небе, но обнаружить его в съедающей взгляд вышине было не так просто. Перед глазами старика мелькнула большая бабочка и уселась рядом на желтом цветке, расправив яркие крылья. Матвей перевел на нее взгляд и умиленно подумал: «Вот такой бы должна быть наша жизнь: в красе, свободе и достоинстве – и, помедлив, добавил: – Без зла и тягот…»
Прожитое, что пролитое – не вернешь.
И сердце грезит только об одном —
О счастье райском в бытии земном.
Она почти прикрыла глаза, хотя без очков и так плохо видела. Тонкий стакан казался ей непомерно большим, блестел хрусталем в лучах солнца, а вино в нем, у донышка, алело рубиновым диском. Впечатление легкости, невесомости, почти виртуальности их встречи создавал и зыбкий дым от сигареты Вики, и мысли у Клавдии Петровны плыли подобно этому дыму: не стойко, теряясь в образах, звуках, пространстве.
– Как же так? – второй раз спросила Вика. – Я детям деньги слала, а они об этом ничего не знали?
Клавдия Петровна щурилась, пытаясь лучше разглядеть лицо дочери, но прямо за ней было ослепленное солнцем окно, на фоне которого Вика была вся черной, и представлялась она матери молодой, с пышной шевелюрой темно-каштановых волос, стройной и тонкой. Еще с раннего детства красивую Вику тискали на руках знакомые и незнакомые, шептали ласковые слова, совали гостинцы, но это было так давно – в другой жизни…
– А зачем говорить? – тихо ответила Клавдия Петровна, поняв тщетность своих усилий. – Толик тебя не помнит, а Слава и духа материнского как следует, не нанюхался. Лишние слова – лишняя боль. Ты же закружилась, и с концом – сколько лет прошло, сколько горя утекло. Я уж и не думала с тобой свидеться.
Вика резко вскинула голову – волосы ее не разлетелись темной искрящейся куделью, как бывало в молодости, а лишь слабо взметнулись.
– Все равно могла бы рассказать про меня детям – не тетка чужая.
– Что рассказывать? Правду – гадко, не нужна она им, а врать я не умею.
Вика пустила вверх облачко дыма, нервно постучала пальцем по сигарете, стряхивая пепел.
– Все же не поверю, чтобы взрослые люди не думали о родителях. Спрашивали – ты врала?
– Ради спокойствия детей и соврать не грешно. Для них ты не существуешь – умерла. Так всем лучше.
Вика чуть-чуть приподняла худые плечи. Большие ее глаза были непроницаемы.
– Ты не имела права так говорить! – Голос у Вики задрожал. – Как-никак, а я еще живу и мать им родная.
Клавдия Петровна, не в силах погасить глубокую, не проходящую обиду на дочь, все тем же ровным голосом, выработанным за нелегкую жизнь, продолжила:
– Какая ты мать?! Я их поднимала с пеленок. Жизнь положила, чтоб они в люди вышли. Работала, как проклятая, не досыпала и не доедала, а ты свое как в чет и нечет проиграла. И не только свое, но и мою судьбу исковеркала.
– Не спорю. – Вика, сутулясь, потерла виски, подалась к матери. – За то, что детей не бросила, подняла, где-нибудь зачтется, спасибо, поклон в ножки, а что касается жизни – так и ты не зевала: три дочери, и все от разных мужей.
Снова, в который уже раз, обида на дочь ожгла душу Клавдии Петровны. Она слегка качнулась, откидываясь на спинку стула.
