– Ну, мужики, отставить разговоры! – крикнул хозяин. – Сегодня праздник, а не собрание. Да еще и двойной: сын у меня в гости приехал. И не один, а с молодухой. Давайте наполним нашу тару…
На третьей стопке расшевелились. Разговоры пошли веселее, гуще, хотя гости все больше прислушивались к Гришкиным словам.
Он рассказывал о Севере, заработках, обеспечении…
– Тебя, крестник, послушать, – не удержался Матвей, – так на этих самых промыслах золотое дно для нашего брата и никаких забот.
Гришка только усмехнулся: мол, что с вами, темнотой, разговаривать.
– Кушайте, кушайте, гости, – суетилась Танюха, поднося и поднося разные закуски, а Михаил не забывал наполнять рюмки.
– Короче, заработать там приличные деньги можно, – принял Гришкину сторону Сорочкин, – не то что здесь, у нас.
– Еще с годик, и на машине приеду, – похвастался Гришка. – Зря ты со мной тогда не поехал, – обернувшись, заявил он Егорке. – Вместе бы теперь кайф ловили.
Тот сидел спокойно и, казалось, не очень-то прислушивался к разговорам.
– Кому-то и тут надо работать, – скупо ответил Егорка. – Что получится, если мы все побежим за длинным рублем?
– А меня все не интересуют. – Гришка потянулся за куском отварной гусятины. – Свою жизнь надо налаживать.
– Ты брось, Григорий, кадры у меня сманивать, – с шутливой грубостью вмешался в разговор Лихарев, отрываясь от тарелки с окрошкой. – А то действительно многие захотят сладкой жизни попробовать – опустеет деревня. Кто же тогда вот это все выращивать будет? – Он обвел рукой стол.
– Настоящиму кузнецу и в деревне неплохо, – понимая, что разговор пошел не совсем в нужную сторону, заявил Ходаков, сидевший рядом с Егоркой, и похлопал того по плечу. – Он у нас вроде главного механика. С чем бы и кто бы ни пришел в кузницу, всегда поможет…
Голова у Матвея тяжелела, хотя мысли текли ясные, но он не вмешивался в спор, понимая, что этих сидящих за столом не переубедить. Каждый из них закрепился в своих наметках на жизнь, затвердел в них, как та глина в горне, не сдвинешь.
– Как твоя мельница, Матвей Лукич? – спросил вдруг Лихарев. В светлых его глазах Матвей не уловил никакого подвоха и ответил с неохотой:
– Да крутится.
– Может, ты ее сдашь в совхоз, чтобы лишних разговоров не было, а я тебе наряды выпишу?
Матвей не нашелся что сразу ответить, пожал плечами.
– Надолго собаке блин, – отозвался за него Матушкин. – Ее за пару дней угробят – техника на нашей ферме долго не держится.
Лихарев повернулся к нему:
– Я могу его и машинистом временно оформить…
«Может, правда сдать мельницу в совхоз, да и конец разговорам? – потянул свою думку Матвей. – Движок оставить на пилораму, а остальное сдать? – Но в памяти поплыли зимние дни и вечера, холодные и долгие. Возня с железками, съедающая здоровье. Глухие переживания при неудачах. Хлопоты… – Я же каждую деталь по миллиметрам ощупал, каждую гайку или болт завинчивал через специальный ключ, чтобы не перетянуть. Радовался, как дите малое, удачам, и все псу под хвост? Нет. Кукиш с маслом Лихарев получит, а там посмотрим…»
– Слышал я, крестный, про твою механику, – потянул словесный расклад Гришка. – Никому ничего не отдавай! У нас там разговоры идут – будто бы есть постановление правительства, разрешающее коопертивы. Говоря проще, индивидуальную деятельность. Ты со своей мельницей как раз под это подходишь. И никто не имеет права тебе припятствовать…
Застолье притихло, ни то в растерянности, ни то в нежданном интересе.
– Слухи, Гриш, есть слухи, – нарушил короткое молчание Лихарев. – Ты покажи мне бумагу. Если бы такое постановление было, нам бы сказали.
– Привыкли вы к бумажкам. – Гришка ухмыльнулся. – А на Севере уже многие засуетились, готовятся к предпринимательству. Меня один деловой к себе приглашает баранку крутить на грузовике, частной перевозкой заниматься.
– Вот это закваска хлеб месить! – крикнул Ходаков, взмахнув рукой. – Не было ни гроша и вдруг алтын. Это же куда можно попереть!
– Не тебе туда лезть! – осадил его Лихарев. – Не в коня корм.
– Если это правда, то стоит пошевелить мозгами, – оживился и Сорочкин.
– А они у тебя есть? – съязвил Ходаков.
И как бы дальше пошел спор – неизвестно, если бы Федосья, поняв, что дело может дойти до неприятностей, не запела высоким голосом:
Ее поддержали другие женщины, и горячий разговор в застолье погас само собой.
Зеленая трава, поднявшаяся в тени, у изгороди, скрывала и Матвея, и светлую клеенку, расстеленную у канавы с остатками талой воды. Матвей с Игнатом отметили тут День Победы, выпили за погибших и живых фронтовиков, повспоминали, потравили души. Игната разморило, и он ушел домой, а Матвей прилег в тенечке и спать не спал и не бодрствовал. Ему казалось, что он снова лежит с пробитой ногой на краю огромной воронки. Внутри горит огонь, сжигая болью грудь, и он, уже ничего не слыша, видит бегущих людей, не то своих, не то чужих. И странно ему, что они бегают друг за другом туда – сюда…
