Злое, тяжелое горе опустошало Клаву до полного бессилия, выедая в ее душе все светлое, утешительное, надежное. Проживая скудные деньги, оставшиеся от накоплений матери, Клава с каждым днем все больше и больше поддавалась темному смятению, со страхом представляя то время, тот день, когда покупать продукты будет не на что. Но, утопая в накатных тревогах, не проходящих даже во сне, она все же пыталась найти ту жизненную тропку, ту ниточку спасения, которые смогли бы вывести ее из тупика беспросветности. Об институте вряд ли стоило мечтать: до новой попытки, повторных экзаменов, предстоял еще долгий путь из многих дней и ночей, и их надо было на что-то прожить, но даже при удаче не вырисовывалась возможность одолеть долгие пять лет на одну стипендию. Тянуть же в одиночку, без моральной поддержки, учебу и работу – непосильно.
Работа! Клава искала ее почти каждодневно, отвлекаясь лишь на продажу некоторых, ненужных на первый взгляд вещей – последнее, чем поддерживала она свою продуктовую потребность. Искала и не находила – специальности-то никакой. Тут-то и подвалил к ней Федя Мальков – грузчик из соседнего магазина, разбитной парень, давно приметивший стройную и привлекательную девушку. Быстро, без особых ухаживаний, словно понимая, что время работает не на него, предложил он Клаве руку и сердце. Никак, ни с какой стороны не трогал Мальков душу потерянной в безысходности девушки. Более того, чем-то вовсе не нравился ей этот быстрый жених: чрезмерной ли практичностью или излишней нагловатостью – не смогла определиться в тех тонкостях Клава. А трудности давили со всех сторон: бывали дни, когда она голодала, до сердечной боли понимая отчаянность своего бытия, страдая от бессилия, непорочного стыда за нищенство, пронзительного разрыва противоречивых мыслей. Почти не имея жизненного опыта, слабея духом, Клава потерялась в мареве нестойких чувств, неопределенности и дала согласие переехать к Малькову…
Жил Мальков один, в большом частном доме, перешедшем ему в наследство ни то от бабушки, ни то от умершей тетки. О таком размахе Клаве и не мечталось, да и хозяином Мальков оказался на редкость разбитным, где-то и как-то доставал дефицитные продукты, одежду, обувь… Клава ни хлопот, ни забот не знала. Но человеком он оказался мелочным и ревнивым, не упускал случая напомнить Клаве, что кормит и поит ее, а сердечного тепла не чувствует. И особенно противен был Клаве Федор в своих притязаниях по ночам. Крепко зажмурив глаза и уносясь мыслями куда-то в иное измерение, отдавалась она мужу без жара в теле, без душевного трепета, с холодной покорностью и терпеливостью.
Нередко, приходя из магазина под хмельком, Мальков садился за стол, подпирал голову толстопалой рукой и некоторое время смотрел на Клаву немигающими, навыкате глазами, а потом отворачивался и начинал ныть:
– Не любишь ты меня, Клавка, не любишь: никогда не обласкаешь, не расцелуешь. И за что так?..
В такие моменты круглолицый и коротконогий Федор был особенно неприятен Клаве. Она молча уходила в другую комнату и отсиживалась там, пока муж не засыпал. Давно раскаялась Клава в своем поступке и ушла бы от Малькова, найдя подходящую работу, но она ждала ребенка…
Почти три долгих и унизительных года еще терпела Клава своего нелюбимого мужа – пока не окрепла дочка. Вернулась она в свою комнатенку, которую предпреимчивый Мальков сдавал квартирантам, с тем же, с чем и ушла, только с дочерью на руках. Но именно тогда судьба оказалась к ней благосклонной: через свою давнюю одноклассницу устроилась она официанткой в городскую чайную, и малышку Настю удалось определить в детский сад. Более-менее спокойной стала жизнь Клавы: и питалась она в чайной, и дочка была при месте, но молодость есть молодость.
Как-то заведующий чайной отмечал свой день рождения и попросил Клаву с напарницей обслуживать его торжество. Там и заметил Клаву управляющий трестом столовых и ресторанов – Петр Сергеевич Костылев.
– … Не место такой эффектной женщине ходить в официантках, – вроде бы журил он своего подчиненного, немного захмелев, причем в присутствии Клавы, хлопотавшей у стола, – заберу я ее у тебя, Дмитрий Иванович, заберу…
Тишков разводил руками, улыбаясь.
– Ваша воля, но мы все хорошее от начальства не прячем…
Потом Костылев пригласил Клаву танцевать. Был он среднего роста, большеголовый и сероглазый, со светлым и приятным лицом, и Клава танцевала с ним увлеченно.
– И как вас муж на вечера отпускает? – забавно играя глазами, вполголоса шепнул ей в раскрасневшееся ухо Петр Сергеевич, когда танец закончился. – Я бы такую жену держал на виду.
– А у меня его нету. – Клава рассмеялась, широко обнажая белые, удивительно ровные зубы. – Одна дочка. – Чем-то привлекал он Клаву, что-то слегка затеплилось в ее душе.
– Пойдете ко мне секретарем? – тут же оглоушил чуть-чуть взволнованную Клаву высокий начальник.
Она вгляделась в его глаза, пытаясь увидеть в них некое отражение хмельной ли шутки или простой насмешки, но ни того, ни другого не уловила: Петр Сергеевич глядел серьезно, даже чуточку строго.
