Посылал как-то Клаву начальник в трест за каким-то приказом, и двигалась она в приемной Костылева чуть ли не на цыпочках, вздрагивая всякий раз при резком звоне какого-либо из многочисленных телефонов, и с невольным уважением поглядывала на пожилую женщину, к которой почти все обращались с некоторой робостью. И это ей предлагается такая роскошь?! И предлагается не кем-нибудь, а самим руководителем. Тем не менее Клава отнеслась к словам Петра Сергеевича сдержанно:
– Я подумаю, – ответила она, гася улыбку.
– Думайте, но недолго. Свято место пусто не бывает…
Было дело: не единожды приставали к привлекательной официантке подвыпившие посетители и даже руки распускали, но ни на одного из них не запал жгучий взгляд Клавы. Пьянь ее не интересовала, а если и встречались колоритные, ее возраста, мужчины и даже, может быть, порядочные, подходящие для доброго знакомства, Клава старалась не подавать ни малейшего повода для какого-либо сближения. Слишком свежа еще была память о непоправимой ошибке – постыдной жизни с Федором Мальковым. Заперлась Клава в мнимой отчужденности от всего и всех. Любые мысли, любую скрытую попытку вожделенных желаний молодого тела пыталась погасить, не давала им подняться до неуправляемого торжества. Валилась раным-рано спать, накрутившись на работе и по дому – в хлопотах с маленькой дочкой. Лишь изредка, ранним утром, отведя дочку в садик, предавалась Клава фривольным мечтам и неге, расслабившись в коротком отдыхе до работы. Но опять же – в меру и трезво…
– Ты чего? – зашептала ей на ухо юркая напарница, когда Клава рассказала ей о предложении Костылева. – Все секретарши спят с начальниками, а ему уже давно за тридцать и наверняка жена с детишками есть…
Клава без ее предупреждений все понимала, но какие-то силы уже просыпались в ней, тронули душу, забродили по-тихому в сильном теле. Подумала, подумала Клава о нежданном предложении и забыла, закружившись в обыденных делах, а Костылев не забыл…
– …Поступила бы я учиться, как хотела, – все бы по-иному пошло. – Из каких-то неясных далей долетел до Клавдии Петровны голос Вики, и она медленно подняла отяжелевшие веки, возвращаясь в реальность.
– Ты же меня погнала на работу, в буфетчицы, в самую загубиловку.
Клавдия Петровна пошевелила губами, качнула головой, глядя мимо испитого лица дочери.
– Нам тогда тяжело было, – с трудом заговорила она. – Настя умерла: Полинка и Надюша остались, и вы с Эммой при мне – одна я бы не прокормила вас всех. – Голос у Клавдии Петровны дрогнул и погас. Она медленно поднялась и пошла из кухни. Волосы ее седые, с курчавинкой, были собраны в маленькую кудельку, и, глядя на мать, на ее тщедушную, полусогнутую спину, худые, потерявшие форму ноги, слегка подрагивающие плечи, Вика вдруг почувствовала такую пронзительную жалость к ней, такое острое сострадание, что грудь заложило обжигающей, непробивной тяжестью. Хватая сухим ртом воздух, она со страхом прислушивалась к гулкому трепету больного сердца к покалыванию в груди, ежась и от этих ощущений, и от тревожных мыслей: не умереть бы, не поглядев на сыновей и внучек… Но тем не менее, помимо ее воли, в глубинах сознания стали возникать сполохи давнего угара, который вспоминать было еще мучительнее и больнее, и Вика до боли сжала набрякшие, с редкими ресницами, веки, стараясь уйти от жуткого кошмара давних ошибок, того мира, который сжег и ее здоровье, и ее душу, украл присущие каждому человеку земные радости. Но прошлое стало наваливаться на нее неотвратно, с метельной яростью.
Стоял жаркий июнь. Цвела сирень. Ее запах плавал по всему прибрежью, утекал за реку. Над водой, в трепетной игре, толкались мотыльки. Падая в искрящуюся кипень быстрого течения, они тут же исчезали, схваченные прожорливой рыбой. Ласточки-береговушки низко резали теплый, напоенный влагой и цветочным ароматом воздух, а на изумрудно-зеленых речных островах изводились в негромких голосовых вариациях неумолкаемые соловьи. Дни сгорали в тишине и неге, заря сходилась с зарей.
Несмотря на то что особых радостей не предвиделось, настроение у Вики было безмятежно-светлым: она окончила школу, и перед ней распахивалась самостоятельная, пугающе-заманчивая жизнь.
Неторопливо шла Вика на свидание, уверенная в том, что Гоша Бобылев, бывший одноклассник, будет ждать ее хоть до утра. Она замедляла шаги у палисадников и скверов, любуясь тяжелыми гроздьями розоватых, с голубизной, цветов, вдыхала их тонкий, охмеляющий аромат и мечтала, мечтала. Грезилось ей что-то феерическое, театральное: шум, аплодисменты, букеты цветов, неотразимые поклонники…
Гоша сидел на самой дальней скамейке тихого парка и тут же вскочил, заметив ее. Он был сдержаннее обычного, робкий и осовевший, и, если бы Вика не опустилась на скамейку, так бы и стоял, смущенно глядя в ее широко открытые серо-зеленые глаза.
– Устроился? – будто не замечая его замешательства, спросила Вика.
Гоша осторожно присел рядом с ней.
– Берут учеником слесаря на моторный завод. А ты что решила?
